Мы назвали сына Телемах[14] — Одиссей мечтал, что он станет великим воином и будет добывать богатство в походах и набегах. Мне же хотелось для него совсем иной доли. Когда я смотрела на это крохотное нежное существо, которое тянуло ко мне ручки в поиске защиты, тепла и еды, мне страшно было представить, что когда-нибудь кто-то может поднять на него меч, пронзить копьем... Как я смогу жить, если его не станет? Но я не спорила с мужем — я была слишком благодарна ему за сына, слишком счастлива.
Лаэрт по случаю рождения внука переселился из сада во дворец. По вечерам вся семья собиралась в мегароне. Заходил Ментор, сын Алкима, — старший друг Одиссея. Чтобы разогнать вползающий в двери холод, зажигали много огня: пылали сосновые бревна в очаге, по всей зале были расставлены жаровни. Рабыни разогревали вино с медом и пряными травами. Огромный закопченный мегарон становился почти уютным. Лаэрт разделял между нами жареное мясо и всегда старался подсунуть мне лучший кусок. Люлька с Телемахом качалась, подвешенная к балке, из нее свисали пурпурные пеленки, и от их вида мне становилось тепло. Иногда ребенок начинал кряхтеть, я вставала, зарывалась лицом во все это нежное, теплое, родное — и он успокаивался, чувствуя мой запах, мое дыхание. Я совала ему в ротик кусочек сала, смоченного вином, и он сосредоточенно жевал его беззубыми деснами.
Пришла весна, а за ней и лето, над Итакой цвели мои любимые мирты. Телемах стал ползать. У него были огромные синие глаза, и он смотрел на мир с таким удивлением и восторгом, что мне часто хотелось плакать. Я выносила его за дворцовую ограду, и он вдумчиво рассматривал что-то в траве, хватал ручками цветы или следил за полетом птиц. Я сама кормила его грудью, хотя достать хорошую кормилицу не составляло труда: у старого Долия, который присматривал за садом, а заодно и за Лаэртом, жена незадолго до меня родила девочку, ее назвали Меланфо.
Долий приходил ко мне просить за жену — ему было лестно, что она станет кормилицей, а дочка — молочной сестрой будущего царя Итаки. Антиклея держала его сторону, но как я могла допустить, чтобы моего ребенка, когда он тянется крохотным ротиком к моей груди, передавали чужой женщине! Я пообещала Долию, что, когда Меланфо чуть-чуть подрастет, я возьму ее во дворец и она будет прислуживать мне, не зная черной работы. Антиклея рассердилась и долго врала что-то о болезнях, которые подстерегают кормящих женщин, о гневе богов, об испорченной фигуре, о грядущем равнодушии мужа... Но ничто на свете не могло оторвать Телемаха от моей груди.
Я не оставляла его ни на мгновение и только ночью уходила от него в супружескую спальню. Но моей постоянной болью было то, что в няньки Телемаху свекровь назначила Евриклею. Я терпеть не могла эту старуху, мне становилось почти физически плохо, когда она брала ребенка на руки. Но Антиклея была непреклонна, и мой муж поддержал ее: когда-то старуха вынянчила и вскормила самого Одиссея, теперь пусть она же нянчит его ребенка. Мне оставалось только возблагодарить богов, что Евриклея уже не может кормить грудью — иначе свекровь попыталась бы оторвать сына от моей груди и отдать его ненавистной рабыне.
...Несмотря на все эти мелкие неурядицы, я была счастлива. Но счастье длилось недолго — война стояла на пороге. Разговоры о ней шли девять лет, все привыкли, и никому не приходило в голову, что Менелай и Агамемнон наконец перейдут к реальным действиям. Казалось, что обманутый муж смирился со своей участью. Но однажды в нашу гавань причалил незнакомый корабль, а чуть позднее я увидела в окно, что во дворе появились мужчины в воинских доспехах. Я узнала среди них Агамемнона, Менелая и Паламеда, сына евбейского царя Навплия.
Этo был страшный день, наверное, самый страшный в моей жизни. Одиссей куда-то исчез, Лаэрт, по своему обыкновению, работал в саду, и мне пришлось самой принимать гостей.
Я сидела у очага в высоком кресле и пряла темно-фиалковую шерсть из серебряного ларчика, добытого Одиссеем во время его последнего плавания. Рядом покачивалась люлька с Телемахом — ему уже исполнилось девять месяцев, и обычно он предпочитал ползать по полу или сидеть на руках у нянек, но сейчас, несмотря на шум, он крепко спал. Гости сами ободрали и зажарили коз, которых по моему приказу рабы пригнали с ближайшего пастбища, и теперь угощались за накрытыми столами. На лестнице, ведущей в верхние покои, время от времени мелькало возмущенное лицо Антиклеи. Мне и самой было неловко без мужа сидеть с посторонними мужчинами, но не могла же я бросить гостей одних. Кроме того, мне не терпелось узнать, зачем они приехали.
Когда все было съедено и выпито, Агамемнон дал знак, чтобы его спутники умолкли. В зале стало так тихо, что был слышен шелест моего веретена. Царь Микен обратился ко мне:
— Я надеюсь, достойная Пенелопа, что твой безупречный супруг не избегает общения со своими старыми гостями и что лишь неотложные дела удерживают его от того, чтобы пировать сегодня с нами.
Я смутилась:
— Поверь мне, богоравный Агамемнон, я не знаю, где мой муж. Думаю, что мои посланные просто не сумели разыскать его. Возможно, он отправился на дальние пастбища... Но я надеюсь, что вы погостите в нашем дворце достаточно долго и еще не раз будете пировать с Одиссеем.
— К сожалению, мы не сможем воспользоваться вашим гостеприимством, достойная Пенелопа. Ахейский флот собирается в гавани Авлиды, туда прибыло около тысячи кораблей со всей Греции. Цари и герои, которые связали себя клятвой верности Менелаю, уже все там. Им на помощь пришли и те, кто клятвы не давал, — увезя Елену, Парис нанес оскорбление всем нам, ахейским владыкам. Даже престарелый царь Пилоса Нестор стоит в Авлиде с девятью десятками кораблей. Он правит третьим поколением людей, и ему давно пора на покой, однако же и он готов сражаться под стенами Трои. Один лишь Одиссей не откликнулся на призыв. Мы посылали к нему гонцов, но они вернулись ни с чем. Остается надеяться, что твой муж не собирается изменить ни клятве, которую он дал, ни старым товарищам, которые обращаются к нему за помощью.
Агамемнон говорил мягким дружелюбным голосом, но его слова были для меня приговором. Они увезут Одиссея. Увезут в далекую Троаду, на страшную войну, которая неизвестно когда закончится. Я понимала, что кампания под Троей — это не случайный набег на забытый богами городок. Илион окружен мощнейшими стенами — их построили Аполлон с Посейдоном, когда Зевс за какую-то провинность отправил их на службу к предыдущему троянскому царю, Лаомедонту. В распоряжении нынешнего царя, Приама, — тысячи великолепных воинов. Их поведет в бой сын Приама Гектор, воинская слава которого давно гремит по Ойкумене. Приаму с Гектором придут на помощь союзники, ведь вся Азия[15] заинтересована в том, чтобы крепкостенная Троя контролировала и защищала Геллеспонт — пролив, ведущий из Эгейского моря в Пропонтиду[16] и Аксинский понт, к землям амазонок, колхов и тавров... Это будет кровопролитнейшая и, что самое страшное, бесконечно долгая война. Увижу ли я своего мужа живым? Когда увижу?
— Мы все надеемся, что корабли Одиссея не заставят ждать себя, — вступил в разговор Паламед, — ведь Зевс жестоко карает клятвопреступников. А если царь богов и людей не пожелает вмешаться сам, ему помогут земные цари. Мы ведь еще не отплыли из Авлиды...
Это было оскорбление! Угроза! Я ничего не знала о посланцах Менелая, которые, по словам Агамемнона, приезжали к моему мужу, но, скорее всего, они просто не доплыли до Итаки. Как бы мне ни было горько отпускать Одиссея на войну, как бы ему самому ни хотелось остаться на родине, я была уверена, что он не запятнает себя ложью и трусостью. И я скорее согласилась бы увидеть его мертвым, чем опозоренным.
Я встала с кресла, и золотое веретено покатилось по полу, разматывая за собой ослепительно синюю нить. Телемах заплакал в своей люльке...
— Мой муж не клятвопреступник! Быть может, он узнал о вашем скором прибытии и уже готовит свои корабли. Пируйте спокойно, достойные гости. А я позабочусь, чтобы рабы поскорее нашли Одиссея и обрадовали вас известием, что итакийское войско собирается в поход.
Я вынула Телемаха из колыбели, намереваясь передать его в руки рабынь, — мне не хотелось оставлять его одного с посторонними мужчинами... Несчастный ребенок — неужели ему суждено расти без отца...
...И тут в мегарон вбежал Одиссей. В первый момент я не узнала его, а когда узнала — испугалась: на нем был рваный хитон, более подобающий рабу, чем царю, в волосах застряла солома. Он как-то скособочился и стал ниже ростом, все его тело вихляло и дергалось. У меня мелькнула мысль, что он попросту пьян. Но я еще ни разу не видела своего мужа пьяным — он всегда пил очень умеренно. А уж напиться с утра...
Одиссей как будто не увидел гостей или не узнал их. Он метался по мегарону и выкрикивал что-то несвязное. Я уловила слова: пахать, пахать и сеять, иду пахать и сеять — и он выбежал во двор. Изумленные гости последовали за ним. Я прижала Телемаха к груди и бросилась следом.
Появился Еврибат — он горбился еще сильнее, чем обычно, — подошел к Агамемнону:
— Радуйся,[17] владыка златообильных Микен, и ты, богоравный Менелай, и ты, достойный Паламед! Радуйтесь и все вы, дорогие гости! Увы, не в добрый час приехали вы на Итаку— гнев богов поразил нашего царя, безупречного Одиссея, и они лишили его разума. Вот уже много дней мы, его друзья, замечали странности в поведении царя, сегодня же болезнь окончательно прорвалась наружу.
Я в недоумении смотрела на Еврибата: что за ложь!
Тем временем Одиссей уже выводил из хлева упряжку, в которую были запряжены вол и единственный в нашем хозяйстве конь. За ними волочился бронзовый плуг. Одиссей выгнал их за ворота и стал пахать поросшую луговыми цветами лужайку, на которой мы так часто гуляли с Телемахом. Из мешка, висевшего у него через плечо, он выхватывал пригоршни чего-то белого и кидал в борозду — к своему ужасу я поняла, что это была соль. О боги, неужели мой муж действительно лишился разума? Но этого не может быть, ведь еще сегодня утром он был совершенно нормален.