Паламед подбежал к Одиссею и стал что-то говорить ему, но тот как будто не видел и не слышал. Он монотонно напевал бессмысленные слова, раскачивался из стороны в сторону и шел, тупо глядя в землю и швыряя пригоршни соли. Испуганные животные, которым еще никогда не приходилось пахать в одной упряжке, дичились и шарахались друг от друга. Я подумала, что конь сейчас понесет и опрокинет и вола, и плуг.
И вдруг Паламед бросился ко мне и выхватил у меня ребенка. Я не успела даже понять, в чем дело, а Телемах уже лежал на траве почти под копытами взбесившихся животных. Я закричала и попыталась кинуться к нему, но кто-то крепко схватил меня сзади.
— Сейчас мы узнаем, сумасшедший он или нет, — сказал Паламед.
Я извивалась и рвалась из чужих рук. Мой крик был слышен, наверное, даже во дворце. Но Одиссей, все так же мерно покачиваясь, шел вперед, одной рукой нажимая на плуг и раскидывая соль другой. Телемах отчаянно плакал. Передние копыта коня уже нависали над его головой. Конь встал на дыбы и заржал. В этот момент у меня перед глазами замелькали ослепительные белые пятна, ноги и руки стали холодными и вялыми, и больше я ничего не помню...
Я пришла в себя на ступеньках портика. Надо мной хлопотали Антиклея и рабыни.
— Где он? Он жив?
— Не волнуйся, госпожа, твой муж беседует с гостями в мегароне.
— Где Телемах?
— Телемах в своей комнате. У него немного ушиблена головка, но это пройдет, все будет хорошо.
Я кинулась наверх. Мой ребенок лежал на постели и весь трясся то ли от боли, то ли от ужаса. Евриклея прикладывала к его лбу мокрую тряпку. Я отшвырнула старуху и увидела на маленькой головке красно-синий кровоподтек.
— Не бойся, госпожа, ушиб не сильный, он испугался просто. Мы завтра принесем жертвы Аполлону и Асклепию, все и пройдет...
Когда Паламед собирал по Греции войско, он привел, вопреки его желанию, Улисса[18], притворившегося безумным. А именно, когда тот засевал пашню солью, запрягши разных по природе животных, Паламед подложил ему в борозду сына. Увидев его, Улисс остановил плуг и, взятый на войну, имел достаточно причин для горя.
Когда Телемах успокоился и заснул, я оставила его на Евриклею и ушла в свою спальню. Я все еще чувствовала сильную слабость. Кроме того, у меня было ощущение, что мир стал нереальным, — такого попросту не могло быть: конские копыта топчут нашего ребенка, чужие мужчины выкручивают мне руки, а мой муж даже не пытается защитить нас. Быть может, он и правда сошел с ума? Это было бы страшно, но все-таки понятно. А если он в здравом уме, этого понять нельзя, это значит, что бронзовое небо над моей головой дало трещину и мир рушится, ввергаясь в первозданный хаос.
Одиссей пришел ко мне поздно ночью. Он воткнул факел в кольцо и сел на постель. На нем был двойной пурпурный плащ, скрепленный массивной золотой пряжкой: собака, терзающая оленя. В жарком свете факела плащ его полыхал, как костер, бросая кровавые отблески на лицо. Одиссей был грустен, но спокоен.
— Я иду на войну, Пенелопа. Я сделал все, чтобы этого избежать. Я симулировал безумие, я рисковал своим добрым именем и, быть может, своей жизнью, чтобы не оставить вас с Телемахом. Но проклятый Паламед сумел меня подловить.
Я остановил коня, а после этого притворяться было бесполезно. Надеюсь, ты понимаешь, что все, что я сделал, я сделал для вас.
Да, я понимала. Что я могла возразить? Он сделал то, что сделал, и слова теперь были бесполезны. Но оставался еще один вопрос.
— Одиссей, ты хотел стать клятвопреступником? Ты сам предложил женихам Елены дать эту страшную клятву, ты первым из всех дал ее. Не будь этого, война бы не началась. Я уверена, что по всей Греции тысячи женщин проклинают сейчас твое имя. Неужели ты мог бы остаться на Итаке, в то время как все остальные из-за тебя идут сражаться под стенами Трои? Идет даже престарелый Нестор, который годится тебе почти что в деды.
Одиссей опрокинулся на спину рядом со мной. Его рука осторожно, словно пробуя, погладила меня по бедру.
— Пенелопа, какое нам дело до других и до того же Нестора. Гермес освободил моего деда от необходимости соблюдать клятвы. Думаю, он и меня бы простил. Моя покровительница Афина любит мудрых, а согласись, что это был неглупый ход запрячь быка и коня в одну упряжку и сеять соль. — Он тихо засмеялся. — Увы, Паламед оказался мудрее меня. Нет — хитрее меня. Но с ним я еще рассчитаюсь, вот увидишь...
— Ты волнуешься только о богах? А люди?
— Боги простили бы меня, а люди ничего не смогли бы мне сделать. Впрочем, теперь людям не за что упрекать меня — я иду на войну. Мы поговорили с Агамемноном, и все оказалось не так уж плохо. Он утверждает, что никто не собирается с налета громить Трою, и дело не в том, что у нее крепкие стены. Просто, когда все троянские воины за этими стенами укроются, окрестные земли останутся без защиты, а там есть чем поживиться. Троада — богатая страна, Пенелопа. И теперь я думаю: может, оно и к лучшему, что Елена бросила Менелая, иначе мы бы никогда не собрались разграбить Троаду.
— Одиссей, разве нам мало того, что у нас есть? Лучше бы вы быстрее отбили Елену и вернулись домой!
Но он не слушал меня и продолжал возбужденно говорить:
— А сколько еще мелких островов разбросано перед Геллеспонтом и в Пропонтиде! Пока Троя контролирует Геллеспонт, большая флотилия там не пройдет, разве что случайный корабль под покровом ночи, поэтому они на этих островах даже стен не строят вокруг своих селений. А теперь, осадив Трою, мы станем хозяевами пролива. Все острова будут наши, все прибрежные земли, лежащие к северу и востоку. Я вернусь богатым человеком, Пенелопа.
Его рука медленно сдвигала платье вверх по моим коленям.
— Если вернешься.
— Я вернусь! — Он засмеялся. — Я не собираюсь лезть под вражеские стрелы без особой надобности. Пусть это делают дураки, которые хотят прославиться храбростью. А Одиссей Лаэртид намерен прославиться хитростью. И клянусь Афиной, моей покровительницей, ему это удастся. Мне, как ты понимаешь, глубоко безразличны семейные проблемы Менелая. Но раз уж так получилось, что я иду на эту войну, я иду, чтобы вернуться с добычей. А добыча достается не самым храбрым — самым храбрым обычно достается лишь погребальный костер, в который безутешные соратники кидают не нужные им самим безделушки. Я хочу стать богатым. И сделать таковыми свою жену и сына. Ты должна доверять мне, Пенелопа.
Он был прав, как всегда. Он был моим мужем, и я любила его. И когда его рука уже играла короткими и влажными завитками моих волос, я вдруг поняла, что, может быть, это в последний раз. Я плакала долго и отчаянно, но это не помешало ему овладеть мною, и я — наверное, впервые в жизни — ничего при этом не почувствовала, кроме пустоты и усталости.
Потом он сказал:
— Я постараюсь не рисковать, и все-таки война есть война. Троянцы славятся как хорошие копейщики и стрелки из лука. И биться на колесницах они мастера. Все может быть. Если я не вернусь, ты должна заботиться о моих отце и матери так, как мы это делали вместе. Нет, вдвойне, раз меня не будет на Итаке. Расти сына. Если что, спрашивай совета у Ментора — он мой друг, он будет за вами присматривать. И помни, что жена Одиссея должна быть безупречна. Я еще прославлю свое имя. И никто не посмеет сказать, что у великого царя Одиссея недостойная жена. Пусть вся Ойкумена смеется над Менелаем — я не допущу, чтобы кто-то так же смеялся надо мной.
— Мне не важно, кто над кем смеется. Я просто люблю тебя и буду ждать тебя вечно.
Он сжал мое запястье, и я опять расплакалась, а он продолжал:
— Если я не вернусь, то, когда Телемах вырастет и станет мужчиной, ты можешь выйти замуж и оставить этот дом. Сюда никого не приводи. Вдова Одиссея может стать женой другого царя, но не потаскухой, оскверняющей ложе первого мужа.
— Одиссей, разве я когда-нибудь давала тебе повод так говорить со мной...
— Никогда. Но разве ты еще не поняла, что я ухожу надолго? Очень надолго, Пенелопа.
— Я клянусь, что я буду ждать тебя, Одиссей!
Так оно и случилось он ушел надолго. С того дня прошло почти десять лет, но я сдержала слово. Впрочем, это было нетрудно, потому что ни один человек на свете не нужен мне, кроме моего мужа, царя Итаки, богоравного Одиссея Лаэртида.
Помню я время, когда, родимый наш край покидая,
Взял он за правую руку у кисти меня и сказал мне:
— Невероятно, жена, чтоб из пышнопоножных ахейцев
Все из троянской земли воротились домой невредимо.
Слышно, что жители Трои — мужи, превосходные в битвах,
Бьются прекрасно на копьях и метко стреляют из лука,
И мастера в колесничных сраженьях, решающих быстро
Спор великий войны, одинаково всех не щадящей.
Можно ли знать, возвратит ли домой меня бог иль погибну
Там я под Троей? Поэтому ты обо всем здесь заботься.
Думай о доме всегда, об отце и об матери столько ж,
Сколько теперь, или больше еще, раз меня тут не будет.
После ж того, как увидишь ты выросшим нашего сына,
Замуж иди, за кого пожелаешь, оставивши дом свой.
Корзина 4
Царь Одиссей был вождем кефаленцев, возвышенных духом,
Что обитали в Итаке, в колеблющем листья Нерите,
Что Эгилип населяли суровый, с землей каменистой,
И Крокилеи, и Закинф, и острова Зама округу,
И материк, и живущих на береге, против лежащем.
Был их вождем Одиссей, по разумности равный Зевесу.
Вместе с собой он двенадцать привел кораблей краснощеких.
До меня стали доходить вести о том, как идут сборы на войну, и в них часто упоминалось имя Одиссея. Я радовалась, что он жив, что он все большую роль играет в собрании ахейских царей. Признаться, поначалу я думала, что в войске Агамемнона Одиссей так и останется второстепенным вождем — ведь он привел с собой только двенадцать кораблей, в то время как другие цари возглавляли флотилии по сорок—шестьдесят кораблей, а некоторые — и больше. Но мой муж действительно выделялся умом и хитростью, поэтому ему стали давать самые сложные дипломатические поручения. Правда, порою мне казалось, что лучше бы ему было за них не браться.