Меня немного расстроило, что Одиссей участвовал в поездке на остров Скирос, чтобы привлечь в войско ахейцев юного Ахиллеса. Мальчику не исполнилось еще и пятнадцати лет, к тому же было предсказано, что если он примет участие в походе на Трою, то обязательно погибнет, хотя перед этим и покроет себя великой славой. Естественно, что родители Ахиллеса пытались не пустить его на войну, благо он не приносил клятвы женихов — его тогда еще не было на свете. Мать Ахиллеса, богиня Фетида, поселила сына на Скиросе, у царя Ликомеда — тот имел множество дочерей, и мальчика скрыли среди них, переодев в женское платье.
Посланцы Агамемнона не имели доступа в женские покои и не могли даже поговорить с Ахиллесом. Выход придумал Одиссей: вместе с Диомедом[19] они переоделись купцами и привезли во дворец Ликомеда множество тканей, украшений и безделушек, до которых так охочи девушки. Дочери царя стали рассматривать товары, среди которых как бы случайно оказался богато изукрашенный меч. В это время оставшиеся во дворе спутники Одиссея подняли шум: ударяли клинками о щиты, издавали боевые кличи. Девушки решили, что на дворец напали пираты, и в испуге разбежались, лишь одна из них схватила меч и бросилась наружу, чтобы принять участие в битве. Так Одиссей смог опознать Ахиллеса и привлечь его к участию в войне.
Юноша немедленно отплыл с Одиссеем и Диомедом в родную Фтию и, несмотря на протесты отца, царя Пелея, выступил в Авлиду во главе флотилии из пятидесяти кораблей. Это, конечно, усилило армию Агамемнона, да и само появление в ее рядах Ахиллеса, сына богини, о котором было предсказано, что он станет величайшим воином, не могло не вдохновлять ахейцев. Тем более что прорицатель Калхас объявил: без Ахиллеса они не одержат победы. И все-таки мне жалко было юношу, который пошел на войну, зная, что он обречен погибнуть и никогда больше не вернуться на родину. Еще большую жалость вызывает несчастная мать. Конечно, богиня, родившая от смертного мужа, обречена на то, чтобы пережить своего ребенка. Но одно дело знать, что он прожил долгую и счастливую жизнь, и совсем другое — провожать его, совсем еще мальчика, на войну, с которой ему не суждено вернуться.
Кстати, позднее, уже совсем недавно, на десятом году войны, я узнала, что предсказание сбылось — Ахиллес погиб от стрелы Париса. Фетида очень тяжело переживала его смерть, а вместе с ней оплакивали племянника ее многочисленные сестры, дочери морского бога Нерея. Говорят, из глубины моря у берегов Троады слышались страшные стоны и крики.
Мне кажется, Одиссею не следовало ввязываться в эту историю. Впрочем, у мужчин своя логика: они думают только о победе, и им мало дела до женских слез. И я не могу осуждать своего мужа за то, что он лишь блестяще выполнил поручение, которое оказалось не по силам другим посланцам Агамемнона.
Другая весть из Авлиды тоже меня очень расстроила: прорицатель Калхас сообщил, что Троя падет на десятом году осады. Конечно, Одиссей предупреждал, что война продлится долго, но мысль о таком безумном сроке не приходила мне в голову. Десять лет спать одной! Долгие десять лет не чувствовать его тепла рядом с собой на ложе... Забыть его улыбку, его запах... Нет, я никогда не забуду их, хотя бы он отсутствовал не десять, а двадцать лет. Но он — будет ли он так же помнить меня все эти годы? Я стану совсем старухой, когда он вернется, — мне будет двадцать девять лет! А Телемах? Ведь это значит, что он вырастет без отца. Кто будет учить его всему тому, что должен знать и уметь мужчина? На Лаэрта надежды мало — он ни о чем не думает, кроме своих яблонь и виноградников.
Да будут прокляты все прорицатели на свете! Лучше бы я не знала об этом заранее — тогда каждый день был бы наполнен надеждой на нашу скорую встречу. Я бы каждый рассвет встречала с радостью, мечтая, что он знаменует собой день возвращения Одиссея. Теперь же каждый раз, когда Эос окрасит небо своими пурпурными пальцами, я буду знать, что меня ждет еще один день одиночества.
Я не могу не верить Калхасу — ему верят все ахейские вожди. Кроме того, боги послали совершенно недвусмысленное знамение, которое видело множество народу и которое смог бы истолковать даже ребенок. Когда в Авлиде совершали какое-то очередное жертвоприношение, из-под алтаря выползла огромная змея, поднялась по платану и напала на воробьиное гнездо. Она сожрала восемь птенцов и их мать, а потом окаменела. Ясно, что девять погибших птиц — это девять страшных лет, когда ахейцы будут бесплодно стоять под стенами Трои. На десятом году война закончится. Калхас уверяет, что она завершится нашей победой, но из чего он это вывел — я не поняла.
Вскорости после того, как ахейцев суда собираться
Стали в авлиде, готовя погибель Приаму и Трое.
Мы, окружая родник, на святых алтарях приносили
Вечным богам гекатомбы отборные возле платана,
Из-под которого светлой струею вода вытекала.
Знаменье тут нам явилось великое: с красной спиною
Змей ужасающий, на свет самим изведенный зевесом,
Из-под алтарных камней появившись, пополз по платану.
Там находились птенцы воробья, несмышленые пташки.
На высочайшем суку, в зеленеющих скрытые листьях,
Восемь числом, а девятая мать, что птенцов породила
Жалко пищавших птенцов одного за другим поглотил он,
Мать вкруг дракона металась, о милых печалуясь детях.
Вверх он взвился и схватил за крыло горевавшую птичку.
После того, как пожрал он птенцов воробьиных и мать их,
Сделало смысл появленья его божество очевидным:
Сын хитроумного Крона тотчас превратил его в камень.
Все мы, в безмолвии стоя, дивились тому, что случилось:
Вышло на свет ведь при жертве ужасное чудище божье.
Тотчас тогда, прорицая, Калхас обратился к ахейцам:
«Длинноволосых ахейцев сыны, отчего вы молчите?
Знаменьем этим событье являет нам Зевс промыслитель, -
Позднее, с поздним концом, но которого слава не сгинет.
Так же, как этот сожрал и птенцов воробьиных, и мать их, ->
Восемь числом, а девятую мать, что птенцов породила, -
Столько же будут годов воевать и ахейцы под Троей,
Широкоуличный город, однако, возьмут на десятом».
И еще одна весть из Авлиды, которая заставила меня содрогнуться. С тех пор прошло почти десять лет, но до сих пор мне больно вспоминать летнее утро, когда угаритский купец Илимилку вытащил свой корабль на песок в нашей гавани и поднялся по дороге, ведущей во дворец.
Его гребцы принесли с собой несколько тюков — я уже не помню, что в них было. Пока Антиклея рассматривала товары и приказывала Евриноме вытащить из кладовки изделия наших ткачих, я велела накрыть столы в мегароне и пригласила мореходов отобедать. Антиклея сделала страшное лицо — она считала, что торговцы могли бы угоститься в каком-нибудь другом доме, где есть мужчины, — но спорить было уже поздно, и ей пришлось составить мне компанию, чтобы придать происходящему видимость приличия. Впрочем, ей и самой не терпелось узнать что-нибудь о том, как идут сборы на войну и не отплыла ли уже флотилия ахейцев к берегам Трои.
Нам повезло больше, чем мы могли ожидать, — купец покинул гавань Авлиды всего лишь несколько дней назад. Он привез туда товары, которые могли понадобиться воинам в пути, и торговал, пока флотилия Агамемнона не ушла в море. От него мы узнали о том, что это была уже вторая попытка ахейцев доплыть до Трои — первая окончилась неудачей. Не дойдя до Геллеспонта, ахейцы напали на владения Телефа в Мисии и опустошили прибрежные селения. Телеф, сын Геракла, не был союзником Агамемнона, но поддерживал с ахейскими царями добрососедские отношения. Теперь ему пришлось двинуть свое войско против бывших друзей. Дело закончилось переговорами, во время которых ахейцы уверяли, что ошиблись: они не знали, что разоренные ими земли принадлежат Телефу. Думаю, что они покривили душой: ведь Телеф был женат на дочери Приама и, значит, являлся его естественным союзником. Рано или поздно он пришел бы на помощь тестю, и Агамемнон решил первым нанести удар.
Но боги покарали лжецов, к тому же нарушивших законы гостеприимства (Телеф был гостем многих ахейских царей). Когда флотилия отплыла от берегов Мисии, начался страшный шторм, раскидавший корабли ахейцев, и потерявшим друг друга вождям пришлось возвращаться в Авлиду.
Пока купец рассказывал все это, мы с Антиклеей с трудом сдерживали волнение. Ведь в Мисии разыгралось кровопролитное сражение, да и шторм мог погубить часть кораблей. Наконец я не выдержала:
— Скажи мне, достойный Илимилку, не слышал ли ты, что во время всех этих событий делал царь Итаки Одиссей? Вернулся ли он в Авлиду со своими воинами? Выступил ли в новый поход?
Я боялась, что купец ничего не сможет мне рассказать, — Одиссей был всего лишь одним из многих десятков ахейских вождей. Но, к моему удивлению, мой гость хорошо знал его. И то, что он поведал, заставило меня много ночей проливать слезы. Мне хотелось бы верить, что купец солгал, но это было слишком маловероятно: зачем гостю очернять хозяина дома в глазах его жены и матери? Кроме того, люди не склонны тепло принимать тех, кто приносит дурные вести, и, если бы купец хотел обмануть меня, он скорее сочинил бы историю о ратных подвигах Одиссея и о богатой добыче, которую тот захватил в Мисии, — это помогло бы ему продать нам свои товары, да еще и получить дорогие подарки в придачу.
Впрочем, купец не прогадал — Антиклея была так рада, что сын ее жив и здоров, что отдала ему несколько десятков узорных плащей и хитонов почти задаром. Что же касается меня, то принесенные купцом вести потрясли меня, и все же я подарила гостю два критских треножника из тех, что Одиссей когда-то выменял на мое приданое. Я считаю, что людей надо вознаграждать за правду, какой бы горькой она ни была. И я сама, раз уж я пишу эти заметки, стараюсь сообщать в них одну лишь правду. Поэтому я