Не знаю, можно ли верить старику. Алиферс, как мне кажется, уже наполовину выжил из ума. Но ведь он вопрошал богов и толковал приметы в те времена, когда был не так уж стар.
Как мне жить эти оставшиеся годы?
Наступила весна. Приплыли в гости Ифтима и Евмел, и я обрадовалась им. Евмел решил заняться торговлей и собрался плыть на Крит и в Египет. А пока он привез к нам на пробу товары с материка: бронзовые треножники и очень дорогие кинжалы из железа; такие делают на севере, но как — никто не знает. Я посоветовала Евмелу повезти это все на Закинф, и он уплыл, а Телемах увязался с ним. Мы с Ифтимой остались одни.
...Утром рабыни жарили на очаге тонкие пшеничные лепешки, и в мегароне пахло детством. Горел небольшой огонь. Сквозь открытую дверь солнечный луч падал на пурпурную накидку, брошенную в кресло, — над ней колыхались остатки дыма. На столе у входа стоял букет луговой мяты с пушистыми розовыми сережками.
Мы с Ифтимой отослали рабынь и сами натерли острого твердого сыра, сдобрили его мукой и медом и размешали в вине. Разлили козье молоко по глиняным кубкам. На блюде лежали свежевымытые листья салата и окорок. В большой плоской тарелке был мед — мы макали в него горячие лепешки. Утренний воздух холодил кожу, но от жаровни, стоявшей рядом с моим креслом, веяло приятным сухим теплом.
— Как хорошо у тебя, — сказала Ифтима и улыбнулась так, что я поняла: ей и правда хорошо. — А знаешь, что самое лучшее? Что мужчин нет.
— Скоро твой муж тоже уедет надолго. Ты не будешь скучать?
Ифтима потянулась всем телом. Она в свои тридцать лет осталась почти такой же тоненькой, как до замужества, только груди налились и все тело словно наполнилось каким-то соком, переливающимся под кожей.
— Может, и буду скучать... Только без него свободнее. Тебе этого не понять, ты привыкла. Смотри, какое чудное у нас сегодня утро.
— А ночью?
— Ну, ночью... Есть у меня такая игрушка, выточенная из слоновой кости... Муж, он ведь не всегда хочет и не всегда может...
— А если Евмел узнает?
— А он знает... — Ифтима смутилась и опустила в мед недоеденную лепешку. — Я говорю ему, что всегда при этом думаю только о нем.
— А ты правда думаешь только о нем?
Ифтима смутилась еще больше, подперла кулачками зардевшиеся щеки. Прозрачная капля меда медленно стекала по запястью — ее почти не было видно на загорелой руке, и я вдруг поняла, что кожа у Ифтимы — цвета золотого меда. И волосы такого же цвета. Она вся была медовая, золотистая, светящаяся. Наверное, это имеют в виду, когда называют Афродиту золотой. Такой, наверное, была Елена — я ее плохо помнила.
— Ифтима, а ты когда-нибудь... — Я запнулась, не смея завершить вопрос.
Ифтима рассмеялась, аккуратно слизнула мед с руки.
— Ну что ты, я верная жена... Разве только иногда... И так, что это не считается.
— Как может не считаться измена?
Ифтима вытерла руки полотенцем и откинулась на покрытую овчиной спинку кресла.
— Хочешь, расскажу?
— Да.
— Ну вот, например... Я гостила у Перилея[25]. И как-то вечером пошла погулять в рощу и немного заблудилась. Ну и там какой-то юноша пас лошадей на опушке... Если бы я влюбилась в него или убежала с ним, как Елена, тогда конечно... Но ведь я даже лица его не разглядела, потому что было темно. Чем это отличается от игрушки из слоновой кости? Да ничем.
— Так ли уж ничем?
Ифтима зарделась, взяла в руки серебряный кубок, прижала холодный металл к пылающему лицу.
— Ну только, что эта игрушка была живой... Ой, Пенелопа, ты не представляешь... Он догнал меня — я же пыталась убежать. Ну, не очень пыталась, но все-таки... Я думала, он возьмет меня силой, мне даже хотелось этого. А он меня обнял, опустил на траву и стал целовать — всю, до кончиков пальцев ног. У него тело было черное под луной и такое жесткое и гибкое сразу. И кожа была чуть влажной... Как от него пахло, Пенелопа, — конем, молоком и сеном... Но больше всего — конем. Ты не представляешь! Когда он положил ладони на мои груди, я думала, он их спалит дотла, такие у него руки были горячие... Может, это был бог?
— Скорее, раб.
— Анхиз был пастухом, и его полюбила Афродита... А раб — это даже лучше. Тогда это не измена, понимаешь, Пенелопа, а просто игрушка из слоновой кости. Хотя все так сложно... Геракл был рабом царицы Омфалы и спал с ней, а сейчас он бог и спит с Гебой на Олимпе... Не думаю, чтобы Геракл мог быть лучше этого мальчика... Пенелопа, ты не представляешь!
У меня был сон: ложе, смятое после ночи любви. Казалось, оно еще не успело остыть. Я опускаюсь на колени, зарываюсь лицом в покрывала — от них густо и остро пахнет мужчиной. Чреслами мужчины, охваченного желанием
Я проснулась влажная, содрогающаяся, счастливая и целый день не могла заняться ни пряжей, ни хозяйством.
Тебе, кто читает мои записки через много лет после моей смерти, может показаться, что я пишу не о муже, а о себе. Но это не так. И не в том дело, что я всего лишь скромная женщина, недостойная того, чтобы остаться в памяти поколений. Просто, о чем бы я ни говорила: о своих снах, о своих прогулках, о своих гостях, — все это о нем и только о нем...
Вот и третий послевоенный год прошел...
Евмел опять заехал по торговым делам и привез нового аэда — он поет песни о войне на берегах Геллеспонта. Я пригласила Ментора, Филиппа, Фемия и нескольких самых почтенных итакийцев, и мы всю ночь слушали его. Многие события, о которых он пел, мне были известны и раньше, но как приятно слышать имя своего мужа из уст певца. Он утверждает, что слава о подвигах Одиссея уже гремит по всей Ойкумене.
Пел аэд и о гибели Агамемнона. Он не произнес ни слова лжи, но только по его словам выходило, что царь Микен был безвинно зарезан злодейкой-супругой.
А потом произошло самое главное: аэд поведал о том, что случилось с Одиссеем и его спутниками после окончания войны. У меня не было оснований не верить ему, ведь все, что он пел до этого, совпадало с рассказами моих родичей с материка. И я снова сидела, вытирая слезы, — я не могла не волноваться, хотя, по словам аэда, муж мой был жив и здоров...
Не знаю, почему я так плакала... Я никогда не предам своего мужа и не изменю ему, но сказать, что сильно скучаю по нему в последнее время, значит солгать. Я отвыкла от него. А главное, я узнала о нем слишком много такого, чего предпочла бы не знать. Мне кажется, что когда он вернется, это будет не тот ослепительный царь и воин, которого я любила с детства, которого я ласкала на супружеском ложе, которому я отдала всю себя без остатка... Нет, это будет странный чужой человек, многие поступки которого я не могу ни понять, ни простить... И все же я волновалась и плакала, слушая песни аэда.
Я узнала, что во Фракии, куда корабли итакийцев занесло бурей, они разрушили город киконов Исмар и взяли богатую добычу. Но пока они делили женщин и сокровища и пировали на берегу, уцелевшие киконы позвали на помощь соотечественников и напали на ахейцев. Около семидесяти человек пало в бою — к счастью, Одиссей остался жив.
Мои гости, у каждого из которых сын, зять или внук ушли в поход на Трою вместе с Одиссеем, не могли сдержать слез. Но им было хуже, чем мне, аэд не знал имен погибших и ничем не мог утешить их.
Аэд перечислил сокровища, которые Одиссей вывез из земли киконов, точнее, лишь те дары, которые он получил от Марона Еванфида — это был жрец Аполлона, семью которого мой муж пощадил из уважения к его сану. В благодарность за жизнь жены и ребенка Марон отдал Одиссею семь талантов золота в ювелирных изделиях, литой серебряный кратер и двенадцать амфор превосходного вина.
Потом итакийцы побывали в земле людей, которые питаются лотосами. Каждый, кто отведает этот сладкий плод, уже не хочет возвращаться домой и мечтает только об одном: навеки остаться среди лотофагов. Мне это показалось немного странным, потому что финикийские купцы привозили из Египта корни лотоса — круглые, величиной с айву, покрытые черной корой, но белые внутри. Я купила несколько штук из любопытства — сырые они были не особенно вкусными, а печеные или вареные желтели и становились мягкими и сладковатыми. Неплохи были и лепешки из семян лотоса. Но наши яблоки и обычные пшеничные лепешки мне кажутся куда вкуснее... Однако аэд пел, что Одиссею пришлось связать и силой увести на корабль нескольких своих спутников, которые отведали лотоса.
Удивительно, как огромна наша земля, простертая под медным небом, сколько на ней неведомых стран и загадочных существ! Достаточно чуть-чуть отплыть от любого привычного для мореходов маршрута, и ты встречаешь чудеса, которых еще никто не видел... После страны лотофагов корабли Одиссея прибыли в страну одноглазых великанов — циклопов. Но здесь, как и в земле киконов, нескольких итакийцев ожидала смерть — любовь моего мужа к подаркам оказалась для них роковой. Попав в пещеру циклопа Полифема, благоразумные спутники Одиссея почувствовали опасность и стали торопиться на корабль, но царь был верен себе: он приказал им остаться, надеясь, что хозяин по традиции одарит предводителя гостей. Вместо этого Полифем сожрал шестерых товарищей Одиссея. По словам аэда, мой муж позднее очень жалел, что не послушал своих спутников, но жалел он не о погибших товарищах, а о том, что, понадеявшись на подарки, он не ограбил пещеру циклопа — это было бы гораздо выгоднее...
Я давно поняла, что мой муж — человек корыстолюбивый, но мне кажется, что аэд преувеличил эту черту Одиссея. Не могу поверить, чтобы он не горевал о погибших, а думал только о прибыли... Откуда аэду в точности знать, что говорил Одиссей после этого страшного происшествия? Но меня настораживает другое: почему подобных песен не слагают об Ахиллесе, или Диомеде, или Несторе? Почему в песнях аэдов именно мой муж предстает человеком хитрым, лживым и жадным?
Вечер закончился плохо... Старик Египтий, один из сыновей которого тринадцать лет назад ушел с Одиссеем под Трою, потребовал, чтобы аэд прекратил свои песни и прямо сказал, вернется ли хоть кто-то из итакийских юношей на родину. Певец ответил, что все корабли, кроме одного, в конце концов погибли: их уничтожили людоеды-лестригоны. Лишь тот корабль, на котором плыл сам Одиссей, дошел до острова Ээя, где живет волшебница Цирцея, но что с ним было дальше — ему неизвестно.