Внутри флигель выглядел как переделанное здание правительства стран соцлагеря с гладким бетоном, деревянным шпоном и длинными темными тихими коридорами, покрытыми тем самым зеленым линолеумом. В моей студии была небольшая кухня с плитой, электрическим чайником и мини-холодильником. Просторная светлая гостиная с высоким потолком была обустроена односпальной кроватью, книжной полкой, комодом, столом, мольбертом и гигантскими пробковыми досками, окрашенными в белый цвет, на которые я бы прикрепила свою работу, если бы была художницей. В ванной был душ размером с гроб и то, что мой брат, будучи здесь проездом, описал как тюремный туалет – с черным сиденьем без крышки. Чтобы спустить воду, надо было всем своим весом надавить на стальную кнопку. В день моего приезда сотрудник Cité пришел, чтобы забрать лишние простыни и одеяло с шаткой выдвижной раскладушки, хранимой под моей кроватью. Эта экономия показалась мне уж слишком чрезмерной, когда я узнала, что центральное отопление выключают каждую ночь в самые холодные часы с одиннадцати до шести, и одного шерстяного одеяла едва ли было достаточно. То есть жизнь в Cité была довольно скромной, зато очень и очень дешевой, в удивительном месте Парижа, и она определенно стоила того, чтобы стать хоть каким-то художником, лишь в надежде прожить здесь несколько месяцев. Со своего крошечного балкона я могла осмотреть всю улицу и виднеющуюся справа Сену, которая протекала мимо известняковой набережной на острове Сен-Луи. Вдали громоздкая башня Монпарнас торчала как одинокая кегля.
А вот вам парижская шутка:
– Почему лучший вид в Париже открывается с башни Монпарнас?
– Потому что это единственное место, откуда не видно башню Монпарнас.
Предполагается, что резиденты Cité говорят друг с другом по-французски. Но это в идеале. Я учила французский в течение года в колледже, и единственное, что осталось в моей голове, это фразы, которые можно было бы вплести в продолжение сюжета из нашего учебника про корпоративный шпионаж, espionnage industriel. Я не знала, как заказать еду в ресторане, но знала, как потребовать сообщить местонахождение файлов (Où sont les fichiers?), проинформировать о том, что мертвое тело лежит в канале (Le corps est dans le canal) и вскользь заметить, что у кого-то в спине нож (Il y a un couteau dans le dos). Я совсем не знала, как начать разговор.
– ПОЧЕМУ ЛУЧШИЙ ВИД В ПАРИЖЕ ОТКРЫВАЕТСЯ С БАШНИ МОНПАРНАС?
– ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ МЕСТО, ОТКУДА НЕ ВИДНО БАШНЮ МОНПАРНАС.
С композитором мы встретились в тяжелом, медленном и ужасно скрипучем лифте, обменялись друг с другом французскими bonjours, а потом выяснили на английском, потому что он не спрашивал о местонахождения файлов или мертвого тела или ножа, что, оказывается, мы живем друг напротив друга.
– Нам нужно как-нибудь выпить по чашке кофе, – сказал он.
– Конечно! В любое время! – согласилась я с таким энтузиазмом, что ему наверняка позже показалось это слишком неискренним, граничащим с действительно странным.
Всю свою жизнь я была робкой и общительной одновременно. Незнакомцы вызывали у меня тревогу, но я научилась справляться с ней во взрослом возрасте и все равно разговаривать с людьми. Однажды, на книжном фестивале было несколько вечеринок, буквально кипящих незнакомцами, и я рассказывала другому писателю, что мне нравятся такие мероприятия, но при этом они довольно изматывают. Я говорила о себе как о застенчивом человеке. Он покачал головой.
– Вы общительный застенчивый человек, – сказал он. – Вы спокойно можете общаться с людьми, но не получаете от этого общения той силы, какую получают настоящие экстраверты. Наоборот, оно отнимает у вас что-то.
Эта мысль показалась мне почти что истинной правдой, исходящей от того, кого я видела впервые. Рыбак рыбака видит издалека.
То есть в нормальных обстоятельствах я бы выпила чашку кофе с композитором, и мы могли бы даже стать друзьями, или хотя бы впутались в дружелюбную и, скорее всего, неловкую беседу. В голливудской версии мы были бы в Париже, до смерти возбуждающем и изысканном городе. Настолько красивом, что он заставил бы вас поверить в то, что вам полагается такая же красивая жизнь. Тогда бы кофе перешел в длинный послеобеденный разговор с вытекающей из него прохладной прогулкой вдоль Сены. Затем включились бы фонари, и кадры в мягком фокусе стали бы показывать уютный зимний роман: красивые прогулки в пальто и шикарных шарфах в Булонском лесу, творческий труд в мастерской, расслабленные обеды в закусочных на левом берегу, много вина и нежного секса, показанного все в том же мягком фокусе. Все знают, что именно это ты должен делать в Париже или что Париж должен делать для тебя. Но как только я вышла из лифта и вернулась в свое маленькое убежище, студию с газовой плиткой, голыми белыми стенами и недостатком постельного белья, идея о добровольной беседе с незнакомцем показалась мне невероятно сложной, откровенно пугающей и абсолютно точно не обсуждаемой. В одиночестве жить легко. Другие люди же непредсказуемы и все усложняют.
Поэтому я не ответила на звонок моего соседа и стук в дверь. Я зашла настолько далеко, что стала подслушивать под дверью перед тем, как выйти из квартиры, и заглядывать в щель, чтобы убедиться, что свет не горит в холле – так я с меньшей вероятностью столкнулась бы с кем-нибудь на пути к лифту.
Впервые я осознала свою стойкость, точнее, свою тягу к одиночеству в 2008 году. Я закончила магистратуру в университете Айовы и благодаря небольшой стипендии, незначительным сбережениям и дополнительной помощи родителей провела восемь месяцев в Нантакете, с октября по май, самое холодное время. Я пыталась написать роман, в котором действие происходит на острове в духе Нантакета, и подумала, что погружение в обстановку будет полезным для создания атмосферы и ландшафта романа. Как оказалось, пребывание там действительно было полезным, хотя и не по тем причинам, которых я ожидала. Атмосфера на острове не имела ничего общего с атмосферой в моей книге. Я писала о летнем туристическом острове, полном суматохи, курортных нарядов и солнечного света, когда рестораны переполнены, а пляжи усеяны яркими зонтиками. О месте, сильно отличающемся от серого, продуваемого всеми ветрами, полузаброшенного куска земли, где я оказалась среди безлистных деревьев и пустых запертых домов. Люди живут в Нантакете и зимой, но я никого не знала и никого не видела. Во время моего самого изолированного периода на острове, кроме благодарности за сдачу в продуктовом магазине, я не разговаривала с другими людьми в течение пяти недель.
Вместо этого я сидела дома и писала книгу. Я работала по утрам, затем долго гуляла с собакой перед обедом, потом приходила домой, выпивала пива, готовила попкорн и смотрела DVD, которые Netflix любезно отправлял мне с далекого материка. По вечерам после ужина я возвращалась к работе или читала в кресле, за которое мы постоянно соревновались с моей собакой, торопясь поскорее занять его, как только кто-то из нас с него вставал.
Я поняла, что отсутствие социальной жизни может быть преимуществом для продуктивной работы. Шум и лишние мысли уходили. В дальнейшей тишине я сосредоточивалась, и после семи месяцев работы я полностью закончила черновик моего романа длиной в четыреста страниц. Я нашла способ жить в гармонии, довольствуясь в основном своим внутренним миром. Надо признать, что поначалу я была немного чудной во время зимы в Нантакете, так как попусту волновалась из-за каких-то мелочей и ограничивала себя рутиной. Но через пару месяцев я уже никогда не скучала и почти не чувствовала себя одинокой. Я стала самодостаточной в том плане, в каком я до этого и не подразумевала, что могу стать.
В Париже я работала над своей второй книгой, романом о балете в Нью-Йорке, в Южной Калифорнии, и эта идея вдруг пришла ко мне в голову тут, в Париже. Я снова легко погрузилась в одиночество. Я наладила режим моего одиночного дня. Почти все дни я просыпалась, завтракала в своей студии, брала компьютер и уходила работать в один из многочисленных Старбаксов в Париже.
Знаю, знаю.
Это так по-американски, так тупо, обычно и недоверчиво идти в Старбакс в городе, битком набитом очаровательными кофейнями, как новыми и модными, так и классическими с цинковыми прилавками, венскими стульями и официантами в белых фартуках. Старбакс не может быть частью чьей-то прекрасной романтической парижской жизни. Это правда. Да. Но, знаете, в таких настоящих французских кофейнях, как правило, нет розеток для ноутбука, и они обычно не приветствуют долгого засиживания над кофе, объемом от petite до très petite. В Старбаксе продают кофе гигантских объемов, и им будет все равно, если вы переедете сюда навсегда. Парижские подростки приходят в Старбакс, чтобы есть блины, странно, но во Франции в Старбаксе продаются блины, и целоваться. Часто мы с моим ноутбуком сидели в кресле напротив такого же кресла с обнимающимися французскими школьниками: девочки всегда были с типичными для француженок длинными блестящими волосами, а мальчики – худыми и модными, и у обоих было очень скучное выражение лица, так как они самозабвенно и беспрерывно целовались.
Когда я уставала от работы, я шла гулять по местам, где еще не была раньше. Каждым новым местом могла стать либо маленькая улочка, либо целый район, кладбище, музей, парк или магазин. Я хотела понемногу за каждый раз исследовать город, без спешки. Зима – потрясающее время для прогулок по Парижу, когда туристов совсем мало, и город просто занят своими делами. Я гуляла по большим бульварам и узким переулкам. Как-то я шла в кино на «Потомков» и проходила мимо обледеневшего канала Сен-Мартэн, когда снег падал с очень низких облаков. Я бродила под оголенными ветвями в саду Тюильри и вокруг большого фонтана в Люксембургском саду, и вода в фонтане замерзла так, будто это была каскадная ледяная люстра. Во время зимних распродаж я копалась в куче уцененного женского белья в Printemps, хотя мне было не для кого его надевать. Я восхищалась торжественным видом Пантеона и витражной драгоценной шкатулкой, которая находится в часовне Сен-Шапель. Наблюдала, как белые облака моего дыхания рассеиваются в величественном нефе парижского собора Notre-Dame. Я была у могил Жан-Поля Сартра, Симоны де Бовуар, Сьюзен Сонтаг, Маргарет Дюрас, Виктора Гюго, Марии Кюри. Я поднялась на купол базилики Сакр-Кер. Я заглянула в темные чугунные семейные часовни, загнивающие среди могил на кладбище Пер-Лашез. Я гуляла по туннелям катакомб. Париж кажется неплохим местом для мертвых – по крайней мере, точно с хорошей компанией.