Как мы с нею беспокоились за него! И в каком отчаянии была я, потому что она могла посещать его в болезни, а я — нет! Я постоянно думала о том, какую бы уловку изобрести, чтобы мне было позволительно прийти к нему — но все было напрасно.
Однажды она, посетив его, начала сетовать, что в его апартаментах сыро.
— Нам нужно позаботиться, чтобы его перевели в другие, — сказала она мне, и меня тогда поразило, что сказано это было с какой-то скрытой угрозой в мой адрес.
Новые апартаменты были избраны ею и оказались соседними с ее собственными. Стало очевидным, что ей что-то известно, поскольку, когда Роберт выздоровел, она сразу же послала за мной.
— Я собираюсь отослать тебя в Чартли, — объявила она. Наверное, я выглядела потрясенной и почти бесчувственной от отчаяния.
— Я слишком долго удерживала тебя вдали от мужа, — продолжила она.
— Но, Мадам, — попробовала протестовать я, — он также подолгу не бывает дома по Вашему повелению и своему долгу.
— Когда он вернется в Чартли, он найдет там ожидающую его теплую постель. Клянусь, он мечтает о сыне: и сейчас самое время.
Ее проницательный взгляд пристально изучал меня.
— Не годится супругам надолго разлучаться, — продолжала она. — Может случиться неприятность, которой я не потерплю у себя при дворе. Ну же, порадуйся: подумай о встрече с детьми, о доме.
— Мне будет не хватать Вашего общества, Ваше Величество.
— Семья поможет заменить общество любого.
Мать моя была в это время при дворе, и я пошла объявить ей, что уезжаю. Она кивнула:
— Да, королева говорила со мной об этом. Она считает, что тебе не стоит долго оставаться без мужа. Она сказала, что видела, какие взгляды бросают на тебя некоторые мужчины при дворе.
— Она не сказала, какие именно мужчины?
Мать покачала головой:
— Она не называла имен.
Итак, королеве было что-то известно. Она заметила что-то и отправляла меня прочь, потому что не потерпела бы соперницу.
Злая и грустная, я покинула двор и направилась в Чартли. Роберт даже не пожелал попрощаться со мной. Он был настроен не рисковать своей вернувшейся славой и милостью королевы.
Я начинала подозревать, что он использовал меня, чтобы вызвать ревность королевы. Для такой натуры, как я, такое предположение было способно вызвать приступ бешенства. К тому же подстегивало мою ярость то, что тем самым он устранил и меня, и двор теперь был для меня закрыт.
Мне надо было его возненавидеть. Я была для него ничем иным, как средством удовлетворения временного желания. Я была обманута, как последняя простофиля.
Я поклялась себе, что однажды дам им обоим понять, что со мной так обращаться нельзя. Итак, я ехала в Чартли, и каково же было мое уныние!
Как ненавидела я теперь этот вид замка на скале, который отныне должен был стать опять моим домом и как надолго, кто знает?!
Перед моим отъездом со мной говорили родители: я так завидовала им, что они остаются при дворе! Отец был Хранителем королевских покоев, а мать — одной из фрейлин при спальне королевы.
— Самое разумное для тебя возвратиться в Чартли, Леттис, — сказал мне отец. — Слишком долго быть при дворе — вредно для молодых.
— Наверное, ты уже соскучилась по Уолтеру и детям, — добавила мать.
Я ответила, что в любом случае значительное время не увижу Уолтера и в Чартли.
— Он приедет туда, как только сможет, и подумай, что за радость будет увидеться с девочками.
Не могу сказать, что не испытывала радости от встречи с детьми, но они не могли заменить мне чудесной, насыщенной событиями жизни при дворе.
В первые дни я пребывала в глубокой депрессии: я постоянно думала о Роберте и его отношениях с королевой. Его опала не уменьшила силы ее чувств к нему, и я поневоле задумалась: а права ли я в своих выводах и не пересилит ли, наконец, ее любовь ее же предубеждений против брака?
Я раздумывала над тем, что она могла выяснить о наших отношениях. Я представляла себе, как он отрицает все, что было между нами, а если она ему докажет правду, то он скажет, что это ничто иное, как временное заблуждение оттого, что она постоянно отказывает ему в его величайшем желании.
И я поклялась, что однажды он мне за это заплатит. Я покажу ему, что меня нельзя просто выбросить, как ставшую ненужной, по своему усмотрению. Но, поостыв, я поняла тщету моих ярости и намерений. Я не в силах ничего сделать… по крайней мере, сейчас… Поэтому я стала искать утешения в семье, и, как ни странно, я нашла его.
Пенелопе шел шестой год, и она была здоровым и умным ребенком. Я ясно видела, как она походит на меня. Дороти была годом моложе, тиха, но по-своему интересна. Они были в восторге от встречи со мной, и родители были правы, говоря, что дети принесут мне утешение.
Вернулся и Уолтер. Он служил вместе с Эмброузом Дадли, графом Уорвиком, и очень с ним сдружился. Мне было интересно услышать об Уорвике, поскольку он был старшим братом Роберта и когда-то вместе с ним находился в Тауэре, приговоренный к смерти, по обвинению в попытке возвести на трон леди Джейн Грей.
Уолтер все так же нежно любил меня, как и в наши молодые годы, а я была все так же привлекательна. Но как же отличался он от Роберта, и я корила судьбу за то, что я замужем за Уолтером Деверо, в то время как есть в мире такой мужчина, как Роберт Дадли!
Однако он был предан мне, и я, по своей натуре, могла извлечь удовольствие и из отношений с Уолтером.
Вскоре я вновь забеременела.
— Теперь, — объявил Уолтер, — должен родиться мальчик.
Мы поехали в одно из сельских поместий Уолтера — Нетервуд, которое он считал более здоровым для меня, и там, в темный ноябрьский день, я родила сына. Должна признаться, я была в восторге, когда мне сказали, что это — мальчик. Уолтер был в восторге также и готов был на радостях сделать для меня что угодно: наконец я подарила ему то, о чем он мечтал, как любой мужчина — сына и наследника.
Стали думать, как назвать сына. Уолтер предложил назвать его в честь своего отца Ричардом или же Уолтером, но я заявила, что не хочу семейных имен, и что мне нравится имя Роберт.
Уолтер желал угодить мне, и мальчик стал Робертом.
Я очень любила сына: с самого рождения он был красив и явно умен. Странно, но я должна была сознаться самой себе, что заботы о нем полностью поглотили меня. Мое сердце успокоилось, и, удивительнее всего, я перестала тосковать по дворцовой жизни.
Прошло восемь лет, прежде чем я вновь увиделась с Робертом Дадли. За это время в мире произошло множество событий.
ОПАЛА
…Милорд Лейстер по-прежнему возле королевы, и она по-прежнему благоволит к нему… Есть при дворе теперь две сестрицы: они обе влюблены в него. Это миледи Шеффилд и Фрэнсис Говард; соперничая между собой за его любовь, они ведут войну друг с другом. Королева возмущена обеими и недовольна милордом. По этой причине к нему приставлены шпионы.
Рождение сына круто поменяло обстановку у нас дома. Сестры обожали его, так же, как и вся прислуга; отец был неизмеримо горд им, и, что самое странное, я в то время не желала ничего иного, кроме как заботиться о нем и любить его. Я не хотела оставлять его на нянек — они забирали часть его любви.
В то время Уолтер был очень доволен своим браком и домом и имел для этого причины. Я часто с тоской вспоминала Роберта, однако вдали от него мне легче было спокойно посмотреть фактам в лицо: они были не слишком лестны для женщины с моим самолюбием.
Роберт Дадли, вне сомнения, сделал меня своей любовницей в собственных целях и на короткое время, обиженный королевой. Как только она призвала его вновь к себе, он как бы сказал мне: «Прощай, Леттис. Теперь нам неразумно будет встречаться».
Гордость во мне была не слабее силы страсти. Я собиралась со временем забыть эту историю. И моя семья, в особенности обожаемый мной сын, должны были помочь мне в этом. Я вновь с головой окунулась в управление домом и стала на время образцовой женой. Некоторое время я проводила одна в своем кабинете. Я увлекалась выращиванием различных трав — прислуга по моему повелению употребляла их в кулинарии — и постоянно разнообразила их ассортимент. Я сама изготовляла ароматические масла из лаванды, розы и гиацинтов, я смешивала соки диких цветов с соком рогоза для изготовления того чудесного запаха цветущего луга, моду на который ввела при дворе королева: она говорила, что этот запах напоминает ей места ее детства. Я посылала за модными тканями: бархатом, парчой, что заставляло удивляться моих портних, знакомых лишь с бумазеей и шерстью. Портные мои умели многое, но, конечно, не могли уловить модного стиля, бытовавшего при дворе. Не страшно! Я все равно была королевой в нашей провинции, и соседи сплетничали обо мне. Они болтали о том, как я была одета, о столе, за которым я принимаю гостей, об изысканных мускатах, которые я выписывала из Италии и настаивала на травах, выращенных мною. Особенно я старалась впечатлить гостей, приезжавших из столицы. Я страстно желала, чтобы они и там распространяли слухи обо мне: пусть он поймет, что я прекрасно обхожусь без него.
В этой тихой домашней атмосфере было неудивительно забеременеть вновь. Двумя годами позже рождения Роберта я родила второго сына и тогда уже решила, что справедливо будет назвать его в честь отца. Таким образом, он стал Уолтером.
В тот период в мире происходили великие события. Дарнли, муж королевы Марии Шотландской, умер при таинственных обстоятельствах в Керк-о-Филде под Эдинбургом. В дом был заложен заряд пороха, очевидно, Дарнли пытались убить. Вероятно, несчастный получил сведения о готовящемся покушении, потому что пытался убежать. Однако далеко бежать ему не удалось: он был найден в саду мертвым, но не поврежденным взрывом. Так как на его теле не было обнаружено признаков насилия, было решено, что его задушили мокрой тканью, которую держали у его лица. Убийство было несомненно. Подозрения пали на Марию, влюбленную в графа Ботвелла и ненавидевшую своего мужа, и самого Ботвелла, который незадолго до того развелся со своей женой.