В первые дни в Кенилворте Роберт не оставлял королеву, всюду ее сопровождая, да и позже, надо признать, он не позволял себе отсутствовать слишком долго. В редких случаях, когда он был партнером по танцам для других дам, я видела, как пристально и нетерпеливо наблюдает за ним Елизавета.
Я слышала, как однажды она с упреком ему сказала:
— Вы, должно быть, наслаждались танцем, милорд Лейстер.
При этом она была высокомерна и холодна до того момента, пока он не склонился к ней и не прошептал ей что-то, что подняло ее настроение.
Было невозможно поверить в то, что они — не любовники.
Я, должно быть, мечтала о невозможном, но временами, когда видела, как он жадным взглядом оглядывал зал, я знала, что он ищет меня. Когда же наши глаза встречались, что-то вспыхивало между нами. Мы оба жаждали свидания, однако, я знала, что нужно было соблюдать строжайшую тайну.
Я сама себя сдерживала, сама уговаривала, что на этот раз не должно быть никаких поспешных объятий. Нет, Роберт. Пусть сегодня королева подождет. Он будет внушать доверие, так как он самый внушающий доверие мужчина на земле. Однако я стала мудрее. Я буду начеку.
Меня восхищала мысль, что я — соперница Елизаветы. Она была достойным соперником — с ее арсеналом власти, с ее величием, с ее угрозами, наконец, которые, несомненно, последуют.
«…Мои милости не могут принадлежать лишь одному подданному…» Временами в ней просыпался ее отец: «…Я подняла вас… я точно так же сброшу вас вниз…»
Именно это говорил Генри VIII своим фаворитам — мужчинам и женщинам; мужчинам, которые все силы и жизни положили на алтарь служения ему, и женщинам, которые отдали ему себя: кардиналу Вулси, Томасу Кромвелю, Катерине Арагонской, Анне Болейн, бедной Кэтрин Говард, а также Катарине Парр, которая стала бы еще одной жертвой, если бы не его смерть.
Генри когда-то любил Анну Болейн так же страстно, как Елизавета любит Роберта, но это не спасло Анну. Те же мысли могли проноситься и в голове Роберта.
Если она заподозрит меня — что меня ждет? Такова была моя натура, что предчувствие опасности не могло остановить меня, наоборот, это придавало мне сил и энергии.
И, наконец, настал момент, когда мы остались вместе, вдвоем. Он взял мою руку и взглянул мне в глаза.
— Чего вы желаете, милорд? — спросила я его.
— Ты знаешь, — страстно ответил он.
— Но здесь множество женщин, а у меня есть муж.
— Я желаю только одну.
— Будьте осторожны, — поддразнила я его. — Это — государственная измена. Ваша повелительница будет крайне недовольна, услышав такие слова.
— Сейчас мне нужно только одно: чтобы я и ты были вместе.
Я покачала головой:
— Есть в замке одна комната — на вершине западной башни. Она никем не посещается, — настаивал он.
Я повернулась, чтобы идти, но он схватил меня за руку, и желание охватило меня, желание, которое мог вызвать во мне только он.
— Я буду там в полночь… я буду ждать, — страстно прошептал он.
— Можете ждать, милорд, — отвечала я.
Кто-то всходил по лестнице, и он быстро ушел. Боится, подумала я со злостью.
Я не пошла ночью в ту башню, хотя мне было трудно удержаться. Мне доставило удовольствие представлять, как он в нетерпении ходит вниз и вверх по лестнице.
Встретив меня наедине в следующий раз, он был беспокоен и упрекал. Поначалу мы не могли остаться вдвоем: он обменивался любезностями с гостями. Но, несмотря на это, он проговорил:
— Я должен поговорить с вами. Мне нужно вам многое сказать.
— Пожалуй, если это ненадолго, — отвечала я и пошла в уединенную комнату.
Он схватил меня и попытался сломить мое сопротивление поцелуями, однако я заметила, как он предварительно закрыл дверь.
— Нет, — запротестовала я. — Не сейчас.
— Да, — возразил он. — Сейчас! Я слишком долго ждал. Я не могу ждать дольше ни секунды.
Я знала свою слабость к нему, вся моя решимость испарялась, стоило ему лишь прикоснуться ко мне. Я всегда знала, что нуждаюсь в нем так же сильно, как и он — во мне. Было бесполезно сопротивляться желанию.
Он торжествующе смеялся, и я смеялась тоже. Я знала, что это временная уступка с моей стороны. Я еще возьму свое.
Удовлетворенный, он сказал:
— Ах, Леттис, как мы нужны друг другу!
— Я обходилась без тебя прекрасно эти восемь лет, — напомнила я ему.
— Восемь потерянных лет! — вздохнул он.
— Потерянных? О, нет, милорд, вы далеко продвинулись в завоевании доверия королевы за это время.
— Любое мгновение, проведенное без тебя, — это потерянное время.
— Ты говоришь со мной как с королевой.
— Леттис, будь благоразумна.
— Именно такой я и собираюсь быть.
— Ты замужем, я — в таком положении…
— Ты в состоянии надежды брака с королевой. Говорят, что самое страшное — потерять надежду. Не это ли происходит и с тобой? Ты так долго и отчаянно ждал, что теперь ищешь кого-нибудь, с кем мог бы встречаться на короткое время и кто находил бы твои чары неодолимыми.
— Ты знаешь, что это не так, и тебе известно мое положение.
— Я знаю только, что она держала тебя в ложной надежде много лет и все еще продолжает держать. Вряд ли они оправданы, или ты все еще надеешься?
— Настроение королевы непостоянно.
— Мне ли не знать об этом! Ты забыл, что я была я немилости восемь лет? Разве ты не догадываешься почему?
Он притянул меня к себе.
— Тебе нужно быть осторожным, — еще раз предупредила я. — Однажды она уже заметила.
— Ты уверена в этом?
— Отчего бы тогда мне был заказан путь ко двору?
Он засмеялся. Самоуверенно, не сомневаясь, что он может поступать с нравящимися ему женщинами как заблагорассудится.
Я отодвинулась, и он немедленно сменил тактику и стал нежным, упрашивающим любовником.
— Леттис, я люблю тебя… тебя одну.
— Тогда будем вместе, и скажи об этом королеве.
— Ты позабыла о своем муже…
— Значит, он заставляет тебя держаться возле королевы?
— Если бы не он, я бы женился на тебе и тем самым доказал бы тебе мою любовь.
— Но, к твоему счастью и удобству, он — есть. Ты же сам знаешь, что не осмелился бы сказать королеве, что произошло между нами.
— Да, я бы никогда не сказал ей. Но если бы я мог жениться на тебе, я бы когда-нибудь открыл ей правду.
— А так как женщина не может иметь двух мужей, ты не можешь жениться на мне. А если королеве станет известно о наших отношениях, ты понимаешь, что последует. Я буду вновь сослана. Тебе грозит короткая немилость, а затем вновь любовь королевы. Это — одно из твоих великих достижений, полагаю. И то, что я пришла сюда…
— А потом ты поняла, что мы нужны друг другу, и любовь захлестнула нас.
— Я просто наслаждаюсь, потому что в некоторых отношениях ты мне идеально подходишь. Но я не желаю, чтобы меня то привлекали к себе, то бросали, когда я становлюсь неинтересна, будто я какая-то девка.
— Тебя никак нельзя принять за девку.
— Надеюсь, что это так. Но, по всей видимости, ты подумал, что со мной можно обращаться подобным образом. Этого более не повторится, милорд.
— Леттис, пойми, я желаю жениться на тебе более всего на свете… я говорю это тебе. И однажды я сделаю это.
— И когда же?
— Ждать недолго.
— А мой муж?
— Предоставь это мне.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что никто не знает, что может произойти. Будь терпеливой. Мы с тобой созданы друг для друга. Я знал это с первой нашей встречи. Но ты была замужем, и что я мог сделать? Ах, Леттис, если бы ты не была замужем, все могло бы быть по-иному. Но ты вернулась ко мне и должна быть со мной. Я не собираюсь упустить тебя еще раз.
— Ты должен отпустить меня сейчас, или меня хватятся. Если это случится или если за мной шпионят, это дойдет до ушей королевы. И тогда я не желала бы быть на твоем месте, Роберт Дадли. Да и мое место не будет комфортным тоже.
Он открыл дверь, но задержал меня в объятиях и обнял так яростно и страстно, что я подумала было, что мы начнем все сначала. Однако он внял моему предупреждению и позволил мне уйти.
Я пробралась в свою комнату крадучись. Отсутствие мое не могло быть незамеченным. Я предполагала, что многие из фрейлин заподозрили, что я была с любовником, и я с удовольствием воображала себе их шок, если бы они узнали, кто этот любовник.
Погода стала более прохладной; при замке были устроены душевые и купальни, и вся компания находилась в превосходном настроении. Мы не виделись с Робертом наедине, но часто виделись в компании — он постоянно держался при королеве. Они вместе охотились, проводя в лесах целые дни до сумерек, а когда они возвращались, для Елизаветы устраивались пышные зрелища. Изобретательности Роберта не было предела, но он постоянно находился в напряжении и настороженности, ибо при любом неблагоприятном изменении настроения королевы все его усилия пропали бы даром.
В тот день был устроен водный праздник для увеселения королевы по ее возвращению в замок. Праздник был наиболее эффектен в темноте, так как таинственность и прелесть всей сцене придавали горящие повсюду факелы. На этот раз приветствовать королеву должны были Морская дева и человек в маске Ориона, сидящий верхом на дельфине. Как только появилась королева, наездник на дельфине начал декламировать стихи, превозносящие добродетели королевы и радость в замке Кенилворт по поводу того, что королева посетила его. Орион, после первых строф хвалебного гимна, позабыл остальные, что привело королеву в веселое расположение духа. Под хохот присутствующих он стянул маску, из-под которой показалось его красное потное лицо.
— Я — не Орион, — прокричал он в отчаянии. — Я — честный подданный Вашего Величества, Гарри Голдингэм.
Наступила тишина. Роберт в ярости смотрел на виновника, но королева расхохоталась и закричала:
— Честный Гарри Голдингэм, ты так рассмешил меня, что я провозглашаю: мне твое представление понравилось более всего!
Тогда Гарри Голдингэм слез с дельфина и был весьма доволен собой. Он заслужил одобрение королевы и, вне сомнения, рассчитывал теперь на особую милость своего повелителя, графа Лейстера.