[376]. Несмотря на популярные среди греков представления о персах как изнеженных и раболепных людях, находящихся под пятой деспотических правителей, их царство процветало и по большей части оставалось стабильным. Персидская империя вовсе не прозябала в упадке, как предполагали некоторые античные авторы[377]. К тому же дихотомия Востока и Запада не была столь контрастной, как часто представляется[378]. На побережье Азии существовали греческие города-колонии, поддерживался регулярный обмен людьми, товарами и идеями через Эгейское море. Великий царь персов выступал в качестве арбитра и гаранта прежнего эллинского мира, и его двор привлекал самых разных греков – от артистов до врачей, да и многие солдаты-наемники находили хорошо оплачиваемую работу в персидских войсках. На самом деле, против Александра сражалось больше греков, чем за него, во время его азиатского похода[379].
У македонян были сложные отношения с Персией. Около 30 лет, в конце VI – начале V века до н. э. (512/11–479 годы до н. э.), они были подданными Великого царя, являясь вассальным государством империи Ахеменидов. Персы называли их яуна такабара – «греки со щитами вместо шапки», что указывает на их типичные головные уборы – каусию или петсос, широкополые шляпы, защищавшие от солнца. Ряд ученых полагает, что в своем развитии македонский царский двор находился под сильным влиянием восточных моделей[380]. В любом случае Персидская империя преподнесла амбициозным македонским вождям немало полезных уроков о том, как контролировать новые земли и народы. В начале своего правления Филипп заключил договор о мире и союзе с Артаксерксом III (до вступления на престол носившим имя Ох), однако после окончания Священной войны македонец стал вынашивать идею персидской кампании, по-видимому, независимо от призывов Исократа[381]. Филипп хорошо знал историю, и Полибий сообщает, что он черпал уверенность в опыте предыдущих греческих армий, отважившихся вторгнуться в Персию, включая знаменитые подвиги Ксенофонта и 10 тысяч, а также походы спартанского царя Агесилая в 390-х годах до н. э.[382] «Эти два примера, – пишет Полибий, – показали Филиппу трусость и лень персов в сравнении с военной эффективностью его самого и македонян». В чем Филипп твердо был уверен, так это в том, что перед началом каких-либо военных действий против Персии нужно наладить отношения с греческими соседями.
Пока Александр был занят физическими упражнениями и учебой в Миезе, Филипп сосредоточился на укреплении своих границ. Он привел большую армию в Иллирию, опустошил ее города и сельскую местность. В крупном сражении он победил царя Плеврата, но был в очередной раз ранен: ему сломали ключицу[383]. Затем он появился в Фессалии, сменил наиболее беспокойных городских тиранов и реорганизовал структуру региона, передав его управление в ведение четырех тетрархов[384]. В Эпире он лишил власти царя Ариббу; его место занял воспитанный при македонском дворе Александр, брат Олимпиады, таким образом Филипп расширил власть молоссов дальше на юг, в сторону Амбракии[385]. В конце 340-х годов до н. э. македонский царь смог сконцентрироваться на покорении Фракии и начал продвигаться к Геллеспонту, древнему мосту между Европой и Азией. Постепенно разговоры о войне с Персией обретали очертания, замысел начинал воплощаться в жизнь.
Александр с детства был очарован Персией. Он читал Геродота и Ксенофонта и восхищался деяниями ахеменидского правителя Кира Великого. Именно его глубокое понимание Персидской империи, ее системы управления, коммуникаций и политики в отношении подчиненных народов в конечном счете позволило ему повторить успех великих царей прошлого и обеспечить собственные завоевания. В Пелле, по словам Плутарха, Александр однажды встречался и беседовал с персидскими посланниками. Вместо того чтобы расспрашивать о висячих садах Вавилона или о золотой лозе из царского дворца в Сузах, инкрустированной драгоценными камнями, он интересовался протяженностью дорог, размером армии и самим Великим царем. Плутарх сообщает, что молодой царевич произвел впечатление на послов, они «считали повсеместно обсуждаемые дарования Филиппа ничем по сравнению с нетерпеливым стремлением его сына совершать великие дела»[386].
Это были не единственные персы, посетившие Македонию. В конце 350-х годов до н. э. беглый сатрап Артабаз нашел убежище в Пелле[387]. Его сопровождали многочисленные сыновья и дочери, как говорят, 21 человек, а также другие члены его большой семьи, в том числе родосский полководец Мемнон[388]. Будущее Александра оказалось тесно связано с этой знатной семьей: Мемнон и сын Артабаза, Фарнабаз, были ключевыми военачальниками, противодействовавшими его вторжению на побережье Малой Азии. Жена Мемнона, Барсина, стала его царственной любовницей и родила Александру сына, названного Гераклом. Сам Артабаз временно исполнял обязанности сатрапа Бактрии. Персидский контингент, судя по всему, оставался в Пелле до середины или даже до конца 340-х годов до н. э. и, должно быть, поставлял сведения об экзотических обычаях и новостях с Востока. Брат Мемнона, Ментор, в конце концов помог семье получить дозволение вернуться в Персию. Ментор сражался за Великого царя против мятежных египтян и показал себя достойным доверия. Позже он совершил поступок, последствия которого сильно ощущались в Миезе.
Речь идет о Гермии, тесте Аристотеля и тиране Атарнея и Ассоса, который недавно восстал против персидской власти. Вскоре после отвоевания Египта Артаксеркс нацелился на восстановление власти в этой части Малой Азии[389]. В 341 году до н. э. Ментор устроил ловушку, пригласив Гермия на встречу представителей двух держав. Гермий согласился, возможно больше полагаясь на свои дипломатические способности, чем на грубую силу. Но его немедленно арестовали и в кандалах отправили в Сузы. В Афинах Демосфен произнес речь, заявив, что теперь «агент» Филиппа схвачен и все македонские приготовления к войне против Великого царя будут раскрыты[390]. Это первое упоминание о связи между Филиппом и Гермием, возможно установленной с помощью Аристотеля в надежде создать союз перед грядущей войной. Гермия пытали, чтобы получить сведения, но в последнем письме друзьям он заявил, что держал язык за зубами и не сделал ничего, недостойного философа. Потеря друга и союзника сильно ударила по Аристотелю, и он был так взволнован, что написал стихи в его честь:
Добродетель,
Многотруднейшая для смертного рода,
Краснейшая добыча жизни людской,
За девственную твою красоту
И умереть,
И труды принять мощные, неутомимые –
Завиднейший жребий в Элладе:
Такою силой
Наполняешь ты наши души,
Силой бессмертной,
Властнее злата,
Властнее предков,
Властнее сна, умягчающего взор.
Во имя твое
Геракл, сын Зевса, и двое близнецов Леды
Великие претерпели заботы,
Залучая силу твою.
Взыскуя тебя,
Низошли в обитель Аида Ахилл и Аякс.
И, о твоей ревнуя красе,
Вскормленник Атарнея не видит более полдневных лучей.
Не за это ли ждет его песнь
И бессмертье
От муз, дочерей Мнемосины,
Которые во имя Зевса Гостеприимца
Тема стихотворения – стремление к личному совершенству или добродетели (арете) – была лейтмотивом древнегреческого образования. Именно это двигало героями древности, оправдывало их упоминание в мифах, стихах и песнях. Добродетель продолжала оставаться идеалом как для школьников, так и для взрослых, будь то философы, государственные деятели, солдаты или военачальники. В сознании общества стремление к добродетели означало стремление к бессмертию: тело может умереть, но имя живет. Значение стихотворения Аристотеля не могло остаться не замеченным Александром, который равнялся на подвиги героев. Подобно Ахиллу, он обращал взор на восток, где надеялся завоевать славу и богатство.
В стихотворении Аристотель использует еще одно важное слово, которым более поздний историк Арриан характеризует внутреннюю потребность Александра делать и видеть новые и необычные вещи, – потос, страстное желание или жажда. Именно потос заставил его подняться на акрополь Гордия, чтобы исследовать легендарный гордиев узел, потос вынудил его принять решение основать город Александрию в Египте, потос подтолкнул его к экспедиции для исследования Каспийского моря. Это слово воплощает интеллект и далеко идущую любознательность, которую, должно быть, взращивал в юноше Аристотель[393]. Возможно, именно в Миезе перед его взором открылся более широкий мир – не высеченный в камне, а изменчивый, постоянно развивающийся, мир новых открытий, тот мир, где его потос сможет в полной мере реализоваться.
Развитие астрономии, геометрии и математики, наряду с существующей египетской и вавилонской мудростью, позволило греческим интеллектуалам в VI веке до н. э. наметить теоретическую концепцию мира