[394]. Позднейшие авторы, в основном опирающиеся на рассказы путешественников и исследователей, дополняли эту первоначальную схему ойкумены, или обитаемой земли, топографическими подробностями. Вскоре было постулировано, что мир не плоский, а сферический; эту идею поддерживал Аристотель[395]. Позже он разделил земной шар на пять климатических зон и описал ойкумену как территорию, простирающуюся вокруг земной поверхности от Геркулесовых столбов – мысов, примыкающих к Гибралтарскому проливу, на западе – до Индии на востоке, между двумя точками, разделенными внешним океаном. Однако на карте все еще оставалось много белых пятен, особенно в дальних областях ойкумены, которые не были должным образом исследованы. Говорили, что они населены странными расами людей и диковинными существами. Аристотель предполагал, что внешний океан можно увидеть с высоты Гиндукуша[396]. Александр позднее подверг эту гипотезу проверке, и, когда он пересекал горы в 329 году до н. э. по пути в Индию, океана не было видно. Должно быть, тогда он осознал, что мир намного больше, чем считалось прежде.
Наряду с прагматичными целями взять под контроль периферийные районы империи Ахеменидов и обезопасить тыл, вероятно, именно потос побуждал Александра двигаться вперед: внешний океан стал бы подходящей кульминацией его восточных кампаний. Однако солдаты не разделяли его амбиций. На реке Гифасис (Биас) на севере Индии они заявили, что с них достаточно. Бои в Индии были жестокими, и наступивший сезон дождей окончательно смыл их решимость биться дальше. Ходили упорные слухи о воинственных народах впереди, пора было возвращаться. Александр собрал войско и произнес речь, чтобы разжечь их честолюбие. «…Если кто-то жаждет услышать, каков будет предел настоящей битвы, он должен понять, что перед нами не осталось большого участка земли до реки Ганг и восточного моря. Это море, уверяю вас, окажется соединенным с Гирканским морем, ибо великий океан окружает всю землю»[397]. Для Александра край земли был мучительно близок, но его людей это не убедило. Они потупили взоры, как виноватые школьники, избегая пронзительного взгляда царских глаз. «Напряжение и опасности – цена подвигов доблести, и приятно людям жить храбро и умереть, оставив после себя бессмертную славу»[398], – продолжал Александр, взывая к ценностям, которые многие усвоили с юности. Но все было бесполезно. Слишком многие погибли не только в бою, но и от болезней, оружие ржавело, одежда изодралась. Пора было идти домой. Александр угрюмо ушел в свой шатер, заявив, что пойдет дальше один, если они не передумают. Он продолжал приносить жертвы, чтобы обеспечить безопасную переправу, но предзнаменования оказались неблагоприятными, и в конце концов он объявил своим полководцам, что решил повернуть назад. Двенадцать огромных алтарей были воздвигнуты на берегу Гифасис и установлена бронзовая табличка со словами: «Здесь Александр остановил свой поход»[399]. Позднее говорили, что в беседе с придворным философом Анаксархом о теории Демокрита про бесконечное количество миров Александр сокрушался, что не может стать повелителем даже одного из них[400].
Александр был не единственным, кто проникся мудростью Аристотеля. Его приемные братья разделяли те же мечты и амбиции. Вероятно, именно в Миезе он завязал дружеские отношения с царскими пажами, людьми, которые добьются известности за время его правления и помогут ему расширить границы Македонской империи. Среди них Пердикка из Орестиды, которому после смерти Александра было дано кольцо власти, Лисимах, Селевк и Птолемей, которые продолжили создавать собственные эллинистические царства, критянин Неарх, адмирал флота, братья Лаомедон и Эригий с Лесбоса, Гарпал из Элимеи, впоследствии казначей Александра. Многие прославились своим компетентным руководством и храбростью: Пердикка возглавил атаку в битве против фиванцев, Лисимах боролся со львом, Селевк с голыми руками пошел на дикого быка, сорвавшегося с привязи, Эригий убил в единоборстве вражеского вождя[401]. Но самой важной в жизни Александра была его связь с другим молодым человеком. Аристотель определял дружбу как единую душу, обитающую в двух телах. Такое высказывание лучше всего характеризует дружбу Александра с Гефестионом, самым доверенным наперсником и сподвижником[402].
Сложно воссоздать личность Гефестиона по историческим записям; ему редко уделяют внимание[403]. Он выглядит амбициозным, обаятельным и образованным, но временами вспыльчивым и склонным к спорам, чем напоминает Александра, хотя, судя по всему, Гефестион был выше и привлекательнее своего повелителя, недаром, согласно известному преданию, персидская царица-мать приняла за царя именно его. (Александр, как сообщается, ничуть не смутился, ответив: «Вы не ошибаетесь, мать, этот человек тоже Александр»[404].) Гефестион не провалил ни одного порученного ему дела, и его положение вызывало немалую зависть у Спутников Александра. Но самое главное, Гефестион был искренне предан и пользовался полным доверием Александра, будучи посвященным в его сокровенные чувства, честолюбивые замыслы и переменчивые настроения. Однажды, когда Александр молча читал конфиденциальное письмо от Олимпиады, Гефестион, лежавший рядом с ним, тихонько прислонил голову к голове Александра и тоже начал читать. Александр не мог его остановить и положил ему на губы перстень, указывая, что надо сохранить тайну[405].
В древности существовало предание, что Гефестион поддерживал переписку с Олимпиадой. Очевидно, она завидовала привязанности к нему Александра и как-то раз написала язвительное письмо, полное угроз. Гефестион чувствовал себя достаточно уверенно и полагался на дружбу Александра, поэтому решительно ответил ей, употребляя даже царственное «мы» по отношению к себе: «Перестань ссориться с нами, не сердись и не угрожай. Если ты будешь упорствовать, мы не будем сильно обеспокоены. Ты знаешь, что Александр значит для нас больше всего на свете»[406]. Если это правда, то это единственные слова, произнесенные «правой рукой» Александра, которые дошли до нас. После его смерти в 324 году до н. э. Александр обезумел от горя.
В античных источниках не раскрывается, были ли их отношения интимными[407]. Образцом дружбы для них могли стать Ахилл и Патрокл, взаимоотношения которых не переставали обсуждаться и в IV веке до н. э. Многие полагали, что в основе их дружбы лежала страсть, но неясно, насколько далеко более поздние авторы зашли с этим сравнением[408]. Однополые отношения не были редкостью в греческом мире. Считалось, что это помогает в воспитании юноши, его готовности подражать старшим. Такие связи строго контролировались общественными нравами и варьировались от места к месту. В Элиде и Беотии любовники-мужчины могли быть одного возраста, и есть свидетельства, что в Македонии имели место связи среди царских пажей[409].
Однако сексуальность составляла одну из ключевых тем враждебной пропаганды, и авторы часто использовали ее, чтобы намекнуть на моральную испорченность македонян. Феопомп, например, изображает двор Аргеадов как своего рода публичный дом[410]. Другие свидетельствуют о связях Филиппа с молодыми людьми, что на самом деле могло быть клеветой, потому что мы не знаем, были ли македоняне более свободными в своих сексуальных практиках, чем другие общины греческого мира[411]. Современные представления препятствуют научным дебатам и делают такие темы спорными и даже болезненными. На научной конференции 2002 года в Салониках обсуждение этой темы вызвало бурю негодования у части местных жителей, и властям пришлось направить полицейских, чтобы не дать протестам перерасти в полномасштабные беспорядки[412]. Сцена из фильма Оливера Стоуна, где Александр ложится в постель с персидским евнухом, побудила группу греческих юристов пригрозить режиссеру судебным иском.
В целом в сексуальном плане Александр, по-видимому, был человеком сдержанным[413]. Те, кто позже стремились настроить против него людей, пытались обратить против него этот слух. В частности, Теофраст распространял сведения о том, что Александр был импотентом[414]. Согласно его словам, Олимпиада и Филипп рано начали проявлять беспокойство по поводу явного отсутствия полового влечения у их сына и даже наняли дерзкую куртизанку из Ларисы – Калликсену, – чтобы пробудить его либидо. Та якобы заявила, что царевич был девственником, хотя роль первой соблазнительницы приписывали также другой куртизанке из Ларисы, Панкасте, и даже Барсине[415]. Тем не менее у Александра было три жены: знатная бактрийская дама Роксана и две персиянки, Статира и Парисатида[416]. Согласно Плутарху, Александр однажды заметил, что «именно сон и половой акт больше, чем что-либо другое, напоминали ему о том, что он смертен». Потребность в том и другом рассматривалась им как слабость человеческой природы, а потому, вероятно, напоминала о краткосрочности жизни