гелеполис. Исследователи полагают, что именно тогда на поле боя появилась торсионная катапульта, которая, вероятно, некоторое время находилась в стадии разработки. С помощью туго закрученных сухожилий македонские воины могли запускать стрелы и камни с большей силой, чем на прежних механических устройствах[499]. Позднее говорили, что Филипп почитал эти орудия войны величайшими сокровищами[500].
Жители Византия так верили в неприступность своих стен и морскую мощь, что поначалу даже отказались от помощи афинян. Их воодушевила победа над македонским флотом, в результате которой они вынудили противника отступить в Черное море[501]. Афиняне по-прежнему рвались поддержать осажденных и направили на север 40 кораблей под командованием военачальника Фокиона Доброго. Он был надежнее Хареса, и на этот раз в Византии помощь из Афин приняли. Совместными усилиями они сумели досадить Филиппу[502]. Даже местные собаки были настроены против агрессоров и во время одной ночной атаки подняли тревогу[503]. Осада безуспешно продолжалась всю зиму и следующую весну. Македонские силы были теперь рассредоточены на севере Пропонтиды и Босфоре, столь масштабная кампания явно свидетельствовала о военной мощи и амбициях. Но победы не предвиделось, а персидские наемники, посланные на помощь Перинфу, в конце концов вынудили Филиппа снять осаду с этого города, а вскоре и с Византия[504]. Возможно, македоняне заключили с защитниками городов некие соглашения, и это помогло выйти из тупика[505]. Примерно тогда же к Филиппу присоединился Александр. Юстин утверждает, что его вызвали «для первоначального обучения у отца в полевых условиях»[506]. Трудно установить, в какой момент Александр прибыл на место. Юстин упоминает об этом в контексте более общего рассказа о последних деяниях Филиппа в Пропонтиде. Заманчиво было бы предположить, что Александр стал свидетелем какой-то части осадных операций. Такой опыт обеспечил бы его знаниями и идеями для будущей роли полководца. Позже он унаследует созданный при Филиппе инженерный корпус и его технические достижения. Ученики Полиида, Диад и Хариас, вероятно, сопровождали его в походе в Азию. Сочетая новые достижения в области осадной техники с личной «пламенной и предприимчивой решимостью», как выразился один ученый, Александр стал самым искусным мастером осады городов в древней истории[507].
Филипп не видел сына почти три года. Александр за это время сильно изменился. Он уже не был тем мальчиком, которого ругали за слишком вольное обращение с кифарой. От него можно было много ожидать еще тогда, когда он укротил Буцефала, но теперь эти надежды подкрепились стараниями многочисленных учителей и воспитателей. Мудрость Аристотеля развила его интеллект, он уже показал себя способным наместником. Так называемое «Путешествие Александра», краткий латинский обзор правления царя, созданный в IV веке н. э., представляет одно из самых запоминающихся описаний Александра, точно соответствующее образу юноши, который прибыл к Филиппу[508]. Его волосы, как пишет анонимный автор, были густыми и зачесанными назад от лица, что отражало его любовь к быстрой верховой езде. У него были выступающий лоб с несколько орлиным носом и резкое, вызывающее выражение лица. Как и отец, он был среднего роста, с тонкими конечностями, но с мускулистым телом. В бою он показал отличную координацию и скорость, будучи неутомимым бегуном и сильным метателем копий. Другие описания упоминают его «тающий взгляд» (вероятно, ускользающий) и светлую кожу с загаром на лице и груди. Его тело источало сладкий запах, возможно выдавая пристрастие к дорогим специям и ароматам. Он был быстрым в движениях и обладал хрипловатым голосом[509]. Может быть, у него уже появились неровные бакенбарды, присутствующие на более поздних портретах, хотя, скорее всего, он был чисто выбрит. В целом древние авторы утверждают, что он обладал природной красотой, но в его внешности было нечто тревожащее[510].
Греческий писатель Дион Хризостом, живший во времена римского принципата, сравнивает молодого Александра с породистым щенком, который не выносит, когда хозяин уходит на охоту без него[511]. Филипп, по его словам, пытался отговорить сына от участия в походе, но тщетно: Александр не мог держаться в стороне[512]. Царевича могли сопровождать некоторые его друзья, возможно, другие молодые люди, проходившие последний год обучения у царя. Эта группа знатных юношей приехала на восток, чтобы познакомиться с реалиями жизни во время военной кампании, жизни, к которой их готовили с самого детства.
После неудачи с осадой Перинфа, Селимбрии и Византия Филиппу нужно было восстановить боевой дух своих войск. Он выбрал целью скифов, обосновавшихся вокруг дельты Дуная и южнее, – с афинянами можно было разобраться позже, когда сложатся благоприятные обстоятельства. Однако, прежде чем двинуть армию на север, ему нужно было вывести флот из Пропонтиды. Филипп сделал это, следуя своей обычной манере. В руки врага попало письмо, адресованное Антипатру, находившемуся в Пелле. Там сообщалось, что Филипп направляется обратно во Фракию, чтобы подавить восстание, и Антипатр должен как можно скорее присоединиться к нему. «Фальшивые новости» отвлекли афинян, и они вывели свои боевые корабли из Пропонтиды. Воспользовавшись этим, македонские суда беспрепятственно ускользнули обратно в более безопасные воды[513].
Вероятный путь армии к прекраснотекущему Истру, или Дунаю, пролегал вдоль побережья Черного моря, которое греки когда-то называли «Негостеприимным». Но после того как путешественники знакомились с этими краями и колонизировали их, название смягчилось, и море превратилось в «Гостеприимное»: Эвксинский Понт[514]. Македонский флот миновал греческие города Аполлония Понтика (Созополь), Анхиал (Поморье) и Месемврия (Несебр), расположенные на далеко выступавших в море скалистых мысах – так цапли со стальными глазами замирают над водой, где кишит рыба. Сегодня это район интенсивной современной застройки, вдоль песчаных пляжей высятся жилые дома и отели. На веренице фонарных столбов вдоль современного шоссе гнездятся аисты, они прихорашиваются и наблюдают за прохожими с отрешенностью монахов-столпников. Филипп, вероятно, уже побывал в этом регионе ранее во время прежней фракийской кампании: вдоль побережья найдено некоторое количество македонских пращей, а ряд массовых захоронений под Аполлонией Понтикой может быть напрямую связан с военными действиями[515]. Полиэн, македонский писатель II века н. э., составивший книгу военных стратагем, упоминает неудачную осаду поселения, которое он называет Караэ. Судя по всему, это был черноморский город, но никаких подробностей неизвестно и идентифицировать его не удается[516].
Далее на север побережье современной Болгарии разделяет обширный лесистый массив Стара-Планина, берег поднимается, его восточная оконечность отрезана морем и представляет собой ряд опасных утесов. Нынешний город Варна (древний Одессос) лежит по другую сторону гор, на плато Франга. Знаменитый автор IV века н. э. по имени Иордан рассказывает захватывающую историю о том, как Одессос был оккупирован гетами (которых он считал прародителями готов) – одним из самых могущественных фракийских народов – во главе с местным царем Котеласом (Гудилой). По прибытии Филиппа из главных ворот вышло посольство жрецов, одетых в белое, играющих на арфах и распевающих гимны. Их бесстрашие перед откровенно превосходящими силами противника нервировало македонян[517]. Кровопролития удалось избежать благодаря дипломатии. Жители, видимо, пришли к разумному решению заплатить Филиппу за то, чтобы он двинулся дальше, не причиняя им бед[518].
Регион к северу от Одессоса, простирающийся до Дуная, сейчас называется Добруджа и разделен между Болгарией и Румынией. Это плоский малонаселенный край. Зимой плодородный чернозем поглощает любой свет, делая ночи исключительно темными. Стаи ворон садятся на обнаженные ветви деревьев, подобно зловещей заколдованной листве, каркают и хлопают крыльями во влажном утреннем воздухе. Даже в весенние и летние месяцы тут трудно избавиться от ощущения изоляции. Отчасти такое восприятие региона сформировано римским поэтом Овидием. Его сослали сюда в 8 году н. э. после того, как он навлек на себя гнев императора Августа. В городе Томы (Томис) – сегодня это румынская Констанца – он написал собрание стихов «Скорби», или «Скорбные элегии» (Tristia), и стихотворные «Письма с Понта» (Ex Ponto). В них он вверяет папирусу свое горе – унижение оттого, что его вырвали из круга друзей и поклонников и отправили в то место, о котором можно сказать: «Нет, счастливый сюда не забредет человек»[519]. Теперь его окружали некультурные местные жители: деревенские греки, скифы и геты – люди, у которых «голос свиреп, угрюмо лицо»[520]