. Описание этого края Овидием передает глубокое чувство одиночества и затерянности: бесконечные зимы и варварские набеги на аванпост империи, тоскливый скрип повозки кочевника, время от времени нарушающий мрачную тишину над замерзшими водами Дуная. Для Овидия изгнание сюда было предельно похожим на смерть.
Филипп, человек гораздо более прагматичный, видел ценность этого региона. Урожай зерновых здесь был значительным, и, избавившись от скифов, царь, очевидно, хотел взять под контроль их торговлю. Дунай также представлял собой естественную преграду, которая помогла бы защитить север Фракии. С Филиппом прежде имел дело скифский царь Атей. Когда македоняне были заняты осадой Византия, он обратился к ним за помощью. Атею доставлял проблемы загадочный царь истриотов, вероятно живший в дельте Дуная[521]. Обещание усыновления, которое делало Филиппа наследником территории, удерживаемой скифами, должно было подсластить сделку. Филипп, всегда стремившийся расширить свое влияние, согласился и отправил отряд солдат на север, но тем временем царь истриотов умер, и Атей немедленно отказался от соглашения, македоняне получили отказ в оскорбительной форме. В послании Атея говорилось, что скифы превосходят македонян и никогда не просили их о помощи. Более того, у Атея уже есть сын, так что он не нуждается в другом наследнике. В ответ Филипп запросил средства для поддержки осады Византия. Учитывая плохой прием, оказанный его посланникам, большего от Атея ждать не приходилось. Однако и этого македоняне не получили. Зато грубость Атея послужила прекрасным поводом для новой кампании.
Филипп пытался как можно дольше скрывать свои замыслы от Атея. Он отправил вперед гонцов, чтобы объяснить кажущиеся враждебными действия его армии. Филипп якобы продвигался на север не для войны, а во имя выполнения религиозного долга. Во время осады Византия он пообещал установить бронзовую статую Геракла в устье Дуная и теперь намеревался исполнить свой обет. Но Атей не был так прост. Хитрый старый царь видел насквозь уловки Филиппа. Он ответил, что не позволит македонской армии войти на его земли, однако предложил поставить статую от имени Филиппа; а если они проигнорируют его распоряжения, он уничтожит статую и расплавит ее, чтобы сделать наконечники стрел. Македоняне шли дальше, не смущенные такими угрозами.
По мере приближения к противнику, должно быть, все чаще возникали разговоры о том, что ждет впереди. Скифы были грозными конными лучниками, женщины часто сражались вместе с мужчинами. Ходили слухи, что они пьют из черепов своих врагов и очищаются, вдыхая дым от конопли, который заставляет их завывать от восторга. Они были любителями кислого кобыльего молока, варварами в штанах, но прославленными воинами. Тем, кто читал Геродота, знакомы рассказы о великом персидском царе Дарии I. Он вторгся в Скифию в 513 году до н. э., но не смог вступить в бой с противником. Отряды скифов просто увлекали персов все дальше в пустыню, совершая короткие набеги всякий раз, когда появлялась возможность. В конце концов Дарий вынужден был отступить с позором[522].
Филипп без труда сумел навязать Атею прямую конфронтацию. Македонский царь хотел получить контроль над землями и городами в районе дельты Дуная, а Атей не собирался этот контроль уступать. Битва произошла где-то к югу от реки, македоняне столкнулись со скифской армией, состоящей из пехоты и конницы. Скифы были в характерных одеяниях ярких цветов: огненно-красных и ярко-синих. Многие знатные воины носили двойные ремни с замысловатыми пряжками; они были вооружены прочными составными луками и короткими мечами с рукоятью, обернутой тонкой золотой пластиной. К конской упряжи крепились мрачные напоминания о свирепости всадников – жуткие скальпы убитых, которые пугающе развевались на ветру. Атей повел армию в бой, что было своего рода подвигом, учитывая, что скифскому царю было уже за 90[523]. Предположительно, он изображен на небольшой коллекции серебряных монет, обнаруженных на побережье Черного моря в ХХ веке: верхом, в полном военном облачении, с натянутым луком[524].
Монета с изображением Атея. D. Draganov
Говорят, доблестью и решимостью скифы превосходили македонян, но это не могло их спасти. Атей был убит, и Юстин сообщает, что Филипп выиграл битву благодаря хитрости[525]. Однако римский историк Фронтин предполагает, что ключевым фактором стала дисциплина македонского войска[526]. Филипп, пишет он, разместил самую надежную кавалерию в тылу и приказал казнить любого македонского воина, который попытается бежать с поля боя. Смерть в схватке с врагом была достойнее гибели от рук товарищей, и так македонянам удалось разгромить скифов. Роль Александра во время этой битвы не зафиксирована, но он мог находиться в рядах кавалерии, которой было поручено поддерживать порядок. Победа не принесла много серебра или золота, кроме того, что можно было содрать с мертвых, но Филипп был вознагражден другой добычей: его армия захватила в плен 20 тысяч женщин и детей, такое же количество породистых кобыл и большое стадо крупного рогатого скота[527]. Остальные скифы, вероятно, отступили за Дунай, и геты вернули себе контроль над регионом. Примерно в то же время Филипп взял шестую жену, некую Меду, дочь местного гетского царя Котеласа, который отдал за ней богатое приданое, и еще одну трофейную жену или, скорее, наложницу в дополнение к царскому гарему[528].
Армия начала долгий переход обратно в Македонию, темп замедлился из-за многочисленной живой добычи; двигались, вероятно, на запад вдоль Дуная. Но эта часть обратного пути неизбежно была сопряжена с опасностью. Путь домой пролегал через земли грозного племени трибаллов, которых одни авторы относят к иллирийцам, другие – к фракийцам. Они потребовали долю македонской добычи в обмен на безопасный проход. Филипп, естественно, отказался. Это решение едва не стоило ему жизни. В последовавшей битве он был тяжело ранен в руку, в бедро ему попало копье, причем удар был такой силы, что убил под ним коня[529]. Все подумали, что он мертв, и в суматохе трибаллы захватили большую часть скифской добычи[530]. Затем армия беспорядочно двинулась обратно в Пеллу. Филиппу суждено было охрометь на всю оставшуюся жизнь, но Александр пытался поддержать его боевой дух, говоря: «Ободрись, отец, и продолжай свой путь, радуясь, чтобы на каждом шагу вспоминать о своей доблести»[531]. Несмотря на пережитые трудности, опыт военной кампании сблизил отца и сына.
Впереди у Александра было несколько напряженных лет: он был назначен наместником, основал свое первое поселение и сражался против медов, скифов и трибаллов. Вскоре он столкнулся с новым грозным противником. Война за Фракию закончилась, война за Грецию только начиналась.
Глава 6. Дорога на Херонею
Пока Филипп находился во Фракии, Амфиктионическая лига в Дельфах (она же Дельфийский союз), как обычно, занималась своими делами, управляя святилищами Аполлона и собираясь два раза в год – весной и осенью. Но среди членов Лиги тлело недовольство, оставшееся после окончания последней Священной войны и усугублявшее вековую вражду между городами-государствами. На осеннем собрании 340 года до н. э. локры[532] из Амфиссы, города, расположенного к западу от Дельф, обвинили афинян в нарушении благочестия и попытались наложить на них штраф в 50 талантов[533]. Само преступление было довольно безобидным. Афиняне совершили ошибку, посвятив несколько щитов – старых трофеев времен персидских войн – новому храму Аполлона в Дельфах до того, как он был освящен. Но главным камнем преткновения стала добавленная к посвящению подпись, гласившая: «Афиняне от мидийцев [персов] и фиванцев, когда они воевали против Эллады»[534]. Слова были подобраны неудачно и напоминали о темном для фиванцев периоде истории, когда они «мидизировались», выступая в качестве союзников персидского царя. Обвинением в бесчестии жители Амфиссы, вероятно, попытались снискать расположение фиванцев.
Эсхин был среди афинских посланников, направленных в Дельфы для урегулирования конфликта, и едва он начал защищаться от обвинения, как один из амфиссийцев, которого оратор назвал «непристойным типом… невежественным человеком», прервал его и начал оглашать длинный список обид на афинян[535]. Эсхин вынужден был выслушивать оскорбления и постепенно все больше раздражался. Когда ему наконец дали шанс опровергнуть сказанное, он использовал свои превосходные ораторские способности, чтобы из обвиняемого превратиться в обвинителя. На площадке для собраний, в верхней части города Дельфы, возвышающегося над прибрежной равниной Кирры, или Крисы, – священной земли Аполлона, – Эсхин указал членам Лиги на амфисские постройки, со всей очевидностью незаконно возведенные на священной земле. Кроме того, локры из Амфиссы обнесли стеной священную гавань, которой было запрещено пользоваться, и Эсхин напомнил, что ходят слухи: жители Амфиссы собирают дань с кораблей, привозящих товары.
На следующее утро члены Лиги и несколько молодых дельфийцев спустились на равнину, чтобы поближе взглянуть на сооружения, указанные афинянином. Эсхин оказался прав, и компания разграбила гавань и сожгла здания, осквернявшие священную землю. Однако жители Амфиссы не были готовы оставаться в стороне. Они внезапно явились в полном вооружении, захватили в плен нескольких амфиктиониев и рассеяли остальных. После этого решили организовать специальное собрание Лиги, которое должно было состояться в Фермопилах перед следующим официальным весенним собранием.