[686]. Культура, традиции и родословная царской линии Эакидов с юных лет производили на Александра сильное впечатление. Он был сыном и Молоссии, и Македонии, и именно к первой он обратился теперь, в момент, когда его будущее вдруг стало неопределенным.
Пассарон, столица Молоссии, вероятно, стал пунктом назначения добровольных изгнанников. Сейчас считается, что город находился там, где теперь стоит замок Янины, на берегу озера Памвотида (в наши дни обычно называемого Янина)[687]. Брат Олимпиады, Александр, был правящим царем молоссов. Появление на пороге сестры и племянника поставило его в неудобное положение. Они были членами его семьи, но своим статусом и расширением владений он был обязан Филиппу. Очевидно, он сопротивлялся уговорам Олимпиады начать войну с Македонией, но предоставил ей безопасное убежище. Неизвестно, что именно получил от него Александр.
Молодой царевич встал перед одним из важнейших решений в своей жизни и, вероятно, искал совета богов. Хотя нет ни одного упоминания о том, что Александр советовался с Додонским оракулом Зевса Найоса, это должно было произойти либо опосредованно, либо напрямую. Оракул считался старейшим в Греции и самым священным местом Эпира. Олимпиада, во время позднейшего похода Александра в Азию, участвовала в управлении делами святилища и однажды сделала выговор афинянам, без ее разрешения украсившим одну из статуй. Олимпиада была в особых отношениях с местными богами и могла побудить сына посетить их или помочь в этом[688].
Святилище и дуб Додоны. Wolfgang Kaehler / Alamy Stock Photo
Святилище находится в уединенной долине к югу от Янины, над которой возвышается гора Томар. Оно было обильно украшено в эллинистическую эпоху, а театр, вмещающий около 17 тысяч человек, остается одним из крупнейших в Греции. Считалось, что Зевс присутствовал в священном дубе, который делил с богиней по имени Диона. Оттуда они давали паломникам божественные советы через шелест листьев и воркование местных голубей. Первоначальный дуб был уничтожен в III веке до н. э., но затем посадили новый на руинах окружавшего его священного дома. Сегодня туристы оставляют монеты в углублении каменного блока по соседству в качестве подношений.
Вопросы записывались на свинцовых табличках и передавались местным жрицам; при раскопках было обнаружено более 4000 таких записей, некоторые из них в настоящее время выставлены в Археологическом музее Янины[689]. Паломники спрашивали, служить ли в армии на суше или на море, родит ли жена еще детей, не является ли суровая зима наказанием за нарушение обычаев. Жрицы интерпретировали волю Зевса, наблюдая за дубом, его движениями и звуками, давая простые ответы «да» или «нет», которые иногда записывались на обратной стороне свинцовой таблички. Паломники покидали святилище с уверенностью, которую может вселить только общение с богами.
Мы не знаем, воспользовался ли Александр божественным советом, но, так или иначе, он решил отправиться на север, в Иллирию. Тот период представляет собой белое пятно в исторических записях. Мотивы Александра, будь то поиски убежища или союзников, не упоминаются; не сказано и о том, как долго он отсутствовал. Вероятно, впоследствии сам царь не хотел вспоминать эти дни, что объясняет пропуски в оставшихся отчетах о его жизни.
Преодолеть разрыв между отцом и сыном в конце концов сумел старый друг царской семьи Демарат из Коринфа, который много лет назад заплатил за Буцефала, а теперь вернулся с Сицилии в Пеллу. Филипп спросил его, как греческие города-государства приспосабливаются к новым порядкам. «Очень хорошо, что ты так заботишься о делах Греции, Филипп, – ответил Демарат. – Но разве не исчезла гармония в твоем собственном доме?»[690] Его слова заставили Филиппа опомниться. Несмотря на болезненную гордость и уязвленное самолюбие, он понимал, что не было никакого смысла держать Александра в изгнании. Оставлять его в тылу было особенно опасно в преддверии персидской кампании. Демарату удалось примирить отца и сына, и Александр снова появился при дворе. Переговоры были непростыми, Юстин сообщает, что молодого человека с трудом убедили вернуться, исключительно благодаря мольбам родственников[691]. Восстановление статуса Олимпиады, вероятно, было частью соглашения, хотя неясно, вернулась она в Македонию или осталась в Эпире[692].
В рассказе о роковом пире и убийстве Клита Курций отмечает событие, которое могло относиться к тому времени. Он сообщает, что Александр, хвастаясь своими достижениями и высмеивая Филиппа, утверждал, «что после похода, который он сам совершил без Филиппа против иллирийцев и одержал победу, он написал своему отцу, что враг разбит и обращен в бегство, а Филиппа нигде не было»[693]. Филипп, по-видимому, в то время находился на Самофракии – возможно, на церемонии открытия Зала танцующих девушек. Этот отрывок в повествовании Курция вызывает много вопросов. Если ему можно доверять, значит, состоялась очередная иллирийская кампания – до или после изгнания Александра. С другой стороны, Александр мог намекать на то, что в Иллирии он продолжал борьбу за македонское превосходство, а не искал союза против отца[694]. Оба варианта звучат убедительно, но совершенно не поддаются обоснованию.
Едва Александра вернули в домой, как он совершил еще один серьезный промах. Согласно Плутарху, единственному античному писателю, засвидетельствовавшему этот инцидент, Александру сообщили о готовящейся свадьбе между его единокровным братом Арридеем и старшей дочерью Пиксодара, династа и сатрапа из Карии на побережье Малой Азии[695]. Предложение исходило от Пиксодара и было доставлено в Македонию актером Аристокритом. Редкая золотая монета карийского правителя найдена среди награбленного в одной из гробниц в Эгах, что дает некоторое археологическое доказательство возможности такого посольства[696]. Арридей был небольшой платой за то, что могло бы стать ценнейшим союзом накануне предстоящей кампании, но за кулисами Олимпиада и друзья Александра разожгли паранойю царевича предположениями, что Филипп стремится дать больше власти немощному сыну и его даже могут готовить в преемники царя. Арридей неспособен был исполнять какие-либо реальные обязанности правителя или его помощника, поэтому сам факт, что Александр поверил в такие странные слухи, дает представление о степени его неуверенности в своем положении. Он принял дерзкое решение тайно противостоять брачному проекту. Для этого он отправил в Карию своего друга-актера Феттала, предложив себя в качестве супруга вместо Арридея. Надо полагать, новость привела Пиксодара в восторг: Александр был гораздо лучшим уловом. Филипп вскоре узнал об этом и пришел в ярость, после чего все свадебные планы рухнули. Царь явился в покои Александра, взяв в качестве свидетеля Филоту, сына Пармениона, возможно друга царевича, ставшего доносчиком. Филипп упрекнул сына за вмешательство, сказав, что он недостоин своего статуса, если хочет стать зятем какого-то варварского царька. Феттала арестовали в Коринфе и заковали в цепи, а других друзей Александра – Птолемея, Гарпала, Неарха и братьев Эригия и Лаомедонта – выслали из Македонии. Положению Александра при дворе был нанесен новый серьезный удар, и он оказался в еще большей изоляции, чем прежде[697].
Брак с представительницей карийской династии, судя по всему, так и не состоялся, но ряд других свадеб примерно того же времени позволил Филиппу укрепить отношения внутри царской семьи. Его племянник Аминта женился на Киннане, воинственной дочери Филиппа от Аудаты-Эвридики[698]. Она уже проявила себя в битвах, приняв участие в предыдущей иллирийской кампании, где ей удалось убить одну из их цариц и обратить врагов в бегство[699]. Этот брак, несомненно, повысил статус Аминты как еще одного подходящего претендента на престол, который мог прийти к власти в случае смерти Филиппа. У них родилась дочь Адея, которую мать обучала военному делу. Она станет ключевой фигурой после смерти Александра. Чтобы укрепить связи с Эпиром, в жены молосскому царю Александру отдали единокровную и единоутробную сестру Александра Клеопатру: дядя вступил в брак с племянницей в октябре 336 года до н. э., свадьба совпала с праздником конца года в честь Зевса Олимпийского и началом персидской кампании. Филипп все еще экспериментировал с новыми формами царских церемоний, и список гостей был значительным: друзья и посланники приехали со всей Греции. Это был последний грандиозный пир перед тем, как снова начнутся военные действия. Торжества проходили в церемониальной столице Македонии, Эгах, в центре города недавно был возведен новый дворец. История его открытия и восстановления – одна из самых захватывающих в македонской археологии, и полученные сведения позволяют во всей красе представить те празднества. Изученный памятник помогает хотя бы смутно вообразить прошлое и события, которые ознаменовали как кульминацию, так и исход царствования Филиппа.
Часть вторая. Царь (336–323 годы до н. э.)
Глава 8. Последнее деяние
В середине XIX века в Грецию прибыл французский археолог Леон Эзе. В свои почти 25 он уже имел наметанный глаз на древности, точно подмечал выступы и неровности, указывающие на прикрытые землей руины, и без труда находил древние материалы, повторно использованные при строительстве современных зданий. Будучи членом Французской школы в Афинах, Леон Эзе заинтересовался территориями, лежавшими за северными границами вновь образованного Греческого королевства, которое в то время простиралось лишь до Фессалии. Эти земли все еще находились под контролем Османской империи и не были достаточно исследованы. Возможно, именно там ждали самые невероятные открытия.