Весной 1855 года во время одного из путешествий в Македонию Эзе встретил образованного священника, который рассказал о руинах Палатиции, небольшой деревни у подножия Пиерийских гор, неподалеку от места, где река Галиакмон (современный Альякмон) выходит на прибрежную равнину Эматия[700]. Ранее Эзе проезжал рядом с этой деревней, но никаких слухов о руинах не слышал. Однако название «Палатиция» – «маленький дворец» – заинтриговало его. Желая не упустить свой шанс и убедиться в правоте священника, Эзе оставил коллег и нанял проводника, который повел его в неизвестность[701]. Когда они приблизились к деревне, предгорье Пиерии расступилось, открыв красочный пейзаж: леса и горные заросли, густые, как кабанья шкура, спускались к берегам Галиакмона, в чьих водах с восторженным гоготом плескались стаи гусей, а посреди живописных рощ из вязов островками выделялись возделанные поля зерна и кунжута. Тут и там были разбросаны сельские дома с красными крышами, которые окружал лабиринт из заборов и потаенных троп, изрытых копытами быков и буйволов. Эзе знал этот район как Румлуки, «Земля ромеев»: словом «рум» или «ромеи» турки-османы называли православных христиан, живших под их властью, хотя в данном случае термин использовался в более узком смысле, чтобы обозначить носителей греческого языка, в отличие от так называемых «болгар» – говоривших на славянских языках жителей областей, расположенных севернее. Обитавшие здесь, в тени Пиерийских гор, люди считали себя прямыми потомками древних македонян, и Эзе писал, что под куртками из овчины и тугими тюрбанами все еще были вполне различимы признаки их прославленного наследия – удлиненные овальные лица, прямые носы, глубоко посаженные миндалевидные глаза, выразительные и умные черты лица. Местные женщины, по его наблюдениям, обладали гордой и утонченной красотой. Они выглядели величаво, разнося по домам глиняные кувшины, а в полях стояли прямо на шатких телегах, одной рукой срезая косой кукурузу, а в другой держа поводья лошадей, – их грация напоминала Эзе о Нике на победоносной колеснице. Он был мгновенно очарован сельской местностью, а позже написал: «Нигде больше природа не оживала более свободно и благородно благодаря сельскому хозяйству»[702].
Местные жители были в восторге от заинтересованности Эзе и охотно водили его по Палатиции, а также по близлежащим деревушкам Кутлес и Барбес (позже объединенных в одну и переименованных в Вергину). «Три деревни полны древних останков, – взволнованно писал Эзе в своем отчете, – церкви и большинство домов буквально построены из фрагментов древних памятников»[703]. Местные жители объяснили Эзе, что источником этих материалов служит небольшое плато, расположенное между Палатицией и Кутлесом. И он отправился его исследовать.
Для молодого француза подъем на холм стал невероятным моментом: когда он наконец выбрался из леса на поляну, она показалась ему похожей на деревенскую площадь. Все было покрыто древней каменной кладкой – ветхие стены, сломанные колонны, декоративные рельефные элементы и море терракотовых плиток, беспорядочно разбросанных по всему плато. На востоке стояла старинная монастырская церковь Святой Троицы, закладная надпись свидетельствовала о ремонте, проведенном в XV веке, но к XIX веку ее уже давно забросили. При ближайшем рассмотрении Эзе обнаружил, что церковь почти органично вырастает из расположенного под ней здания. Он предположил, что оказавшиеся в фундаменте руины принадлежали большому храму, построенному во времена диадохов – преемников Александра. Священник не солгал, когда рассказывал ему о Палатиции: «Я понял не без удивления, – писал Эзе, – что открытие, которое почти ускользнуло от меня, безусловно, должно быть самым интересным во всей моей поездке»[704]. Во Франции находку встретили с изумлением, и в 1861 году Эзе вернулся уже как руководитель специальной научной миссии, спонсируемой Наполеоном III. Его команда сосредоточилась на восточной стороне плато и сумела восстановить большую часть первоначального плана древнего здания. Однако через 40 дней противостоять местным комарам стало невозможно. Один участник за другим оказывался сражен малярией, и Эзе решил свернуть работы, экспедиция отступила к фрегату, стоявшему на якоре в Термейском заливе. Археологический сезон завершился преждевременно, но достичь удалось довольно много. Открытия опубликовали в 1876 году, а увесистый фолиант дополнили прекрасные рисунки, реконструкции и планы, которые любезно предоставил О. Доме, бесценный коллега Эзе. Раскопки изменили мнение о назначении здания. Эзе отверг свою первоначальную гипотезу о храме и предположил, что там находилась величественная царская резиденция, возможно, место отдыха царей и цариц эллинистической Македонии – первое великое открытие македонской археологии. В то время Эзе полагал, что городом была Валла, довольно незначительное поселение, редко упоминаемое в античных источниках[705]. Это звучало не слишком убедительно, оставалось немало оговорок, но все же мнение прижилось и сохранялось в научном обиходе вплоть до 1968 года, когда Николас Хаммонд предположил, что это была не Валла, а не что иное, как Эги, наследственная столица древней Македонии, – именно так принято считать сегодня[706]. Раскопки дворца продолжились лишь после Второй мировой войны, и к 1970-м годам он был полностью раскрыт. Но точная дата, этапы строительства и внешний облик пока оставались неизвестны. В 2007 году местный Эфорат (Комитет по делам античности) приступил к амбициозному проекту по реставрации, надеясь, что новое исследование даст некоторые ответы. Уже более 10 лет это место, скрытое листвой, претерпевает метаморфозы. Полы законсервированы и переложены, стены восстановлены, разрозненные части здания дополнены современными элементами из цемента, укреплены титановыми зажимами и новыми блоками из вулканической пористой породы. Раскопки подтвердили передатировку памятника с эпохи диадохов на время царствования Филиппа. Именно здесь в октябре 336 года до н. э. царь устроил грандиозные торжества в честь бракосочетания своей дочери Клеопатры с Александром Молосским, праздника Зевса Олимпийского и начала Персидского похода.
Сегодня дворец в городе Эги находится на завершающей стадии реконструкции и постепенно становится доступен для широкой публики. Это замечательное сооружение многое может рассказать о царе и о том, каким он хотел предстать перед окружающими[707].
Той осенью все дороги и пути, которые связывали Эги с остальной Македонией и с землями за ее пределами, были заполнены людьми: в город съезжались государственные деятели, музыканты, атлеты, воины, купцы и много кто еще. Филипп пригласил всех друзей из греческих городов и предложил своим сподвижникам сделать то же самое; он хотел, чтобы его считали любезным со всеми, достойным нового положения гегемона Коринфского союза. Некоторые знатные люди, а также представители различных городов-государств привезли в дар Филиппу золотые венки. Так поступили и посланники Афин – и неудивительно, что Демосфена среди них не было; торжественное объявление о каждом даре заканчивалось заявлением, что любой, кто замышляет против царя, не найдет защиты в городе-дарителе[708]. Кое-кто считал своим долгом заверить – и это было новым жестом вежливости и признания господства Македонии во всех греческих делах, – что они совершили это путешествие лишь для того, чтобы насладиться дружелюбной придворной атмосферой и получить максимальное удовольствие от легендарной щедрости царского двора. Впереди всех ждали обильные жертвоприношения, музыкальные состязания и, конечно же, пиршества и неистощимые запасы вина. Филипп давно осознал важность таких празднеств для поддержания морального духа и саморекламы. Это событие стало еще одним свидетельством роскоши и богатства, великим торжеством перед грядущей великой войной.
Эги был прежде всего городом традиций, в котором македонская история и родословная запечатлены в многочисленных памятниках. Сотни доисторических курганов встречали гостей праздника. Издревле почитаемая земля, насыщенная останками предков могучих героев, красноречиво говорила о долголетии македонян и правящего рода Аргеадов. Сразу за одними из главных ворот находилось несколько необычных женских захоронений, вероятно возведенных незадолго до торжества в честь грозной матери Филиппа, Эвридики, – полагают, она умерла около 340 года до н. э. Ее прах захоронили в драгоценной шкатулке и поместили на элегантный мраморный трон, на спинке которого была изображена сцена из подземного мира: Аид и Персефона мчатся на колеснице, чтобы забрать мертвецов[709]. Далее вверх по склону находились агора, святилище Евклеи и театр, недавно построенные и расположенные на той же линии, что и дворец, – все это было частью грандиозного замысла Филиппа: вступление старой столицы в новую эпоху, для чего требовалось место для собраний и осмотра окрестностей, для встреч со старыми друзьями или погружения в атмосферу праздника. В толпе собравшихся были македоняне, греки и представители других народов, многие надели соломенные шляпы, чтобы защититься от яркого октябрьского солнца, некоторые наверняка устраивали пикники в театре или рассматривали товары на выдвижных прилавках. Самые важные гости были приглашены на пир после свадьбы, но прежде им оставалось совершить последнее путешествие по городу.
Огромные размеры дворца и расположение над городом и окрестностями делали его очень заметным: он был в три раза больше Парфенона и покрыт толстым слоем ярко-белой штукатурки, которая, должно быть, блестела как стекло на полуденном солнце. Его массивное основание располагалось над театром, а балкон выходил на северную сторону, обеспечивая царским особам потрясающий вид на равнину Эматия, предгорья Пиерии, плавно изгибающиеся к востоку, и Термейский залив, мерцающий вдалеке. Гости входили с восточной стороны, которую спроектировали так, чтобы она производила сильное впечатление. Сейчас считается, что дворец был двухэтажным, с дорическими стоями по сторонам. Монументальный вход немного выступал из остального фасада и был обрамлен большими ионическими столбами-колоннами. Выше шел ряд полуколонн