[720]. Выздоровев, Павсаний подал прошение Филиппу, требуя справедливости. Царь оказался в неловком положении и вполне ожидаемо встал на сторону нового тестя, однако попытался смягчить гнев Павсания подарками и повышением в должности – тот был включен в отряд царских телохранителей. Тем не менее его честь нельзя было купить. Теперь Павсаний был настроен действовать не против человека, который приказал его изнасиловать, а затем уехал в Азию, а против царя и бывшего покровителя, который отверг его мольбы о справедливости. Все, что ему было нужно, это подходящий момент для удара[721].
На следующий день перед рассветом театр начал заполняться людьми. На сцене предстояло увидеть сочинение Неоптолема, новую постановку, посвященную мифу о Кинире, мифическом царе Кипра[722]. Земляные ступени (койлон), где сидела основная часть зрителей, внизу переходили в деревянные скамьи с узкими проходами, мощенными камнем, которые разделяли отдельные секции; с западной стороны была деревянная надстройка, завершающая симметрию амфитеатра[723]. Только первый ряд сидений (видимо, для представителей македонской знати) был сделан из камня – там могли расположиться сто человек, вероятно ближний круг соратников царя[724]. Всего, по оценкам археологов, театр мог вместить около трех тысяч человек. Орхестра была намного больше, чем требовалось для скромного амфитеатра, – это была арена для политических, религиозных и театральных представлений, но за счет малого числа зрительских рядов она казалась камерной, как будто вы можете потянуться вперед и коснуться исполнителей. Публика ожидала начала празднества в темноте, плотно кутаясь в плащи и пытаясь защититься от осеннего холода. Постепенно звезды на небосклоне тускнели, утреннее небо постоянно менялось, переходя от серебристо-серого цвета к оранжевому, а с первыми отблесками зари окрашиваясь синевой. Подобно щепотке египетской лазури, добавленной кистью художника, день обретал естественное освещение, солнце согревало туманную равнину Эматии, которая послужила сценой для одного из наиболее драматических событий в древней истории.
Рассказы о том, что произошло дальше, предоставлены Диодором и Юстином и основаны на двух ранних историографических традициях, различающихся между собой[725]. Диодор приводит больше подробностей – его версия романтическая и вызывает немало сомнений, но она яркая и запоминающаяся. Он говорит, что войска выстроились для шествия на рассвете, надо полагать – за пределами дворца. Царская свита встряхнулась после излишеств предыдущей ночи и начала спускаться к театру; музыканты, жрецы и актеры шли впереди, по дороге устраивая роскошные представления. Охрана из числа молодых копейщиков замыкала процессию, защищая царя и его друзей, – их триумфальный выход должен был стать прелюдией к празднованиям очередного дня. Небольшой дворик на восточной стороне театра предоставил участникам время и место, чтобы тщательно скоординировать эффектное появление на публике. Затем с подобающей пышностью и торжественностью процессия вступила на орхестру, атмосфера накалялась, по мере того как солнце поднималось все выше, а основное действие приближалось. На орхестре стояли богато украшенные и выполненные с большим мастерством статуи богов: все 12 олимпийцев, но к ним добавилась 13-я статуя. Это был Филипп: он пожелал войти в круг бессмертных. Зрителей взволновали экстравагантные сцены. Филипп приказал своим друзьям идти вперед, пока охранники держались на расстоянии. Царь хотел войти в театр, защищенный одной лишь доброй волей. Он был одет подобающе: белый гиматий, или плащ, золотой венок на голове – «бык увенчан»; чернобородый, возможно уже начавший седеть, слепой на один глаз и прихрамывающий, он с гордостью носил видимые всем шрамы, он был наглядным воплощением тех черт, которые отличали его как исключительного правителя: бесстрашный в бою, красноречивый и искусный в дипломатии, защитник богов и своего народа, ему было чуть больше 45, и он находился на пике своего могущества. Когда царь триумфально появился перед публикой, со всех сторон на него посыпались хвала и поздравления.
Под пристальным взглядом богов и людей Филипп поприветствовал толпу, купаясь в лучах славы. Именно тогда внезапно случилась беда. Павсаний, находившийся среди царских телохранителей, выхватил свой кельтский кинжал, бросился на царя и глубоко вонзил лезвие ему под ребра[726]. Филипп рухнул, как заколотая жертва, его белая одежда окрасилась ужасным багрянцем. Ранение оказалось роковым, царь был мертв. Актера Неоптолема позже спросили, что его больше всего поражает в великих трагедиях Эсхила, Софокла и Еврипида. Он ответил: «Ничто не может сравниться со сценой убийства Филиппа»[727].
Театр в Эгах. Sean Burke / Alamy Stock Photo
Театр погрузился в хаос. Ликование, возгласы и оглушительные аплодисменты, сопровождавшие появление Филиппа, быстро сменились криками ужаса и застывшими в шоке лицами. Царская гвардия молодых копейщиков действовала стремительно: одна группа преследовала убийцу, другая мчалась к павшему царю[728]. Орхестра заполнилась толкающимися людьми, греческие посланники, приглашенные на торжества, спешили покинуть место трагедии. Македонские традиции престолонаследия всегда были делом запутанным и часто кровавым, разумному человеку лучше не задерживаться при дворе, погруженном в смятение. Юстин сообщает, что царевичу Александру и его дяде Александру Молосскому во время торжественного шествия была оказана честь идти рядом с Филиппом. Диодор в своем рассказе их не упоминает вовсе, но они неизбежно стали очевидцами трагедии, хотя, согласно другой версии, Филиппа ударили в коридоре, ведущем на орхестру, прежде чем тот успел появиться на публике. Невозможно узнать, что творилось в голове молодого Александра. Он видел, как отца хладнокровно убили в нескольких метрах от него, и был бессилен помочь. Арриан, который дает дополнительные сведения о последствиях убийства, говорит, что сторонники Александра быстро сплотились вокруг него, вероятно опасаясь за его безопасность, ведь никто не знал, каковы масштабы заговора. Александр из Линкестиды, опытный полководец с гор и зять Антипатра, первым заявил о преданности новому царю. Он надел доспехи и вместе с царской охраной сопроводил своего тезку во дворец, возможно по приказу Антипатра. Поскольку Аттал и Парменион находились в Азии, верный управляющий Филиппа стал теперь самым влиятельным человеком при дворе[729].
Для Александра минуты и часы после убийства имели первостепенное значение, если он хотел воплотить свои надежды получить престол[730]. Его недавний разрыв с Филиппом был широко известен, но они публично примирились, и, если можно доверять рассказу Юстина, Александру была оказана честь идти рядом с отцом по дороге к театру. Филипп определенно назвал его своим избранным преемником и долгое время подчеркивал приближенность сына к царской власти – и при назначении его своим наместником, и во время военной кампании. Это соответствовало македонскому обычаю, но политическая действительность часто не совпадала с желаниями бывшего царя[731]. По словам Плутарха, Филипп, услышав об опасениях Александра, что у отца есть дети от других женщин, помимо Олимпиады, отвел сына в сторону и сказал: «Ну что же, если у тебя много соперников в борьбе за царство, докажи, что ты достаточно достоин и хорош, чтобы получить царство не благодаря мне, а благодаря себе»[732]. Александр никогда не страдал отсутствием уверенности, но он был слишком молод, а значит, еще не пользовался всеобщим уважением. Ему требовалось заручиться поддержкой среди наиболее влиятельных македонян, чтобы убрать со своего пути всех соперников и получить трон. Именно таким важным, ключевым человеком для него был Антипатр. Он наблюдал за Александром с детства, знал о его способностях, а потому тоже надел доспехи и объявил себя соратником нового царя. Он сделал свой выбор[733].
Македонское собрание, готовое совершить традиционный обряд провозглашения нового царя, состоялось в театре[734]. Прошли десятилетия с момента последней такой церемонии, и со смертью Филиппа все победы, союзы, дружеские связи и договоры перестали действовать, несмотря на клятвенные заверения, которые формально распространялись и на его преемников. Для недовольных новым устройством это был шанс взбунтоваться, и последующие недели были полны тревог и испытаний. Спутники царя отчетливо понимали, что нужен способный наследник. Македония сильна, если силен ее царь.
Антипатр сопровождал Александра в театр. Он произнес длинную речь, внушив македонянам благосклонность к юноше. После того как он закончил, настала очередь Александра сказать свое слово. Судя по всему, он хорошо оценил ситуацию и покорил скептиков тактичной речью, заверив, что изменилось лишь имя царя, а государство будет управляться по принципам не менее эффективным, чем те, что существовали при его отце. Кроме того, он освободил македонян от всех государственных повинностей, в первую очередь от налогов, оставив только обязанность военной службы, и это публичное заявление покорило многие сердца и умы. Долгие часы уроков риторики наконец принесли свои плоды