На следующее утро я вручаю плакат дяде Стивену. Он достает толстый кусок веревки и прикрепляет один конец к каждой стороне плаката. Затем он вешает его мне на шею. Мое лицо каменеет, я иду в столовую на завтрак. Огромную вывеску у меня на груди невозможно не заметить. Шестьдесят человек, которых я едва знаю, смотрят на меня во все глаза. Такому наказанию здесь еще никто не подвергался. Это было мое официальное представление членам Дома.
Шока от позорного плаката на груди достаточно, чтобы заставить замолчать меня, да и всех в Доме притихнуть и насторожиться. Я опускаю глаза в пол, чтобы избежать язвительных взглядов.
В тот же день во время дневного сна он вручает мне книгу Мо, открытую на Письме под названием «Молитва за Магдалину». Я знаю, что это значит. Это — самая страшная молитва для всех в Семье. Сидя на нижней койке, согнув шею, чтобы не удариться головой о доски второго яруса, я обращаюсь к Богу с самой жуткой просьбой в своей жизни: я прошу Бога меня сломить. Мои губы дрожат, когда я прошу Его сломить мою гордость и дух, я глотаю слезы, пока даю Ему разрешение совершать со мной все эти ужасы. Я дико напугана, так как абсолютно уверена в том, что Он это сделает. Но другого выхода нет.
Первые несколько дней я усваиваю новые правила, по которым живет моя группа. Да, отцу тоже очень нравились строгие, даже военные порядки, и он с удовольствием вводил их на Ферме. Два листа туалетной бумаги на день, двухминутный душ… Но таиландская коммуна выводит милитаризм Семьи на совершенно новый уровень. Моя группа не только повсюду ходит строем, она также моет посуду для всего Комбо из шестидесяти человек. Пока мы дежурим по кухне, все, кроме меня, должны хором цитировать вслух главы из Библии, не останавливаясь и не сбиваясь. После того, как мы вытираем большие столы, дядя Стивен наклоняется к столу, чтобы посмотреть, не оставили ли мы хоть пятнышка грязи. Я учусь делать все самым тщательным образом.
Для фиксации проступков предусмотрена доска дисциплинарных взысканий — большая таблица на стене с именами всех членов группы и днями недели. Если мы совершаем прегрешение, рядом с нашим именем ставится «Х», обозначающий провинность. Любой, кто получит три креста в день или пять в неделю, будет наказан дополнительной работой и пропустит еженедельный фильм. Самое жестокое изобретение — это удвоенные или утроенные штрафы. Если вас поймают на том, что вы «бездельничаете» в классе, учитель выкрикнет: «Вам замечание!» Если вы попытаетесь объясниться или оправдаться, вы получаете еще один штраф за пререкание. Наблюдая за тем, как дядя Стивен устраивает расправы, я почти испытываю облегчение оттого, что мое молчание удерживает меня от большего зла.
Для своего «исправления» я каждый день читаю Письма Мо, а во время «тихого часа» я рассказываю дяде Стивену, какие уроки я извлекаю для себя из этих Писем. «Я была строптивой, считая себя выше остальных детей в детской группе и заслуживающей быть в подростковой группе. Во всем виновата моя отвратительная гордость», — признаюсь я.
Каждый вечер в течение семейного часа я молча сижу на полу: мне не разрешают разговаривать даже с мамой. Она выглядит встревоженной, в то время как Джонди тянет меня за рубашку, чтобы заставить с ним поиграть, а четырехлетняя Нина хнычет у нее на руках. Я отчаянно скучаю по Ферме, братьям и сестре, друзьям и животным. Я понятия не имею, как они там живут, что делают, и мне совершенно не у кого спросить. У меня нет возможности с ними общаться. Нам разрешено писать письма и передавать для отправки пастырю, но что‑то мне подсказывает, что делать этого не стоит.
Кроме двух учителей группы, дядя Стивен — единственный человек, с которым я могу разговаривать здесь. Изолированная от всех остальных, я сближаюсь с ним.
«Как долго я буду наказана молчанием?» — однажды осмеливаюсь спросить я у него.
«Пока мы не почувствуем, что ты действительно изменилась», — отвечает он.
Проходит десять дней в этом невыносимом молчании, и наступает мой день рождения. Мне исполняется двенадцать лет. В честь этого дядя Стивен позволяет мне говорить в течение одного вечера. Подобно бат-мицве в иудаизме [24], это самый большой день рождения в моей жизни: ведь я становлюсь женщиной. Это — единственный раз, когда именинник устраивает свою собственную вечеринку. Обычно отмечается групповой день рождения всех, кто родился в этом месяце.
После ужина вся группа собирается в нашей спальне, где дядя Стивен преподносит мне торт и сертификат с надписью «Стала женщиной», где стоит мое имя. Но этот день рождения — сущее разочарование. Я чувствую себя не женщиной, а, скорее, еще одним не заслуживающим внимания ребенком.
Все мы, малыши, садимся в круг и едим сытный морковный торт. Я изо всех сил пытаюсь растянуть губы в улыбке и с болью вспоминаю Письмо Мо, которое дядя Стивен поручил мне прочитать вчера. В нем говорилось, что независимо от того, что мы чувствуем, мы всегда должны улыбаться и делать счастливое лицо для других. Потом все собираются, чтобы надо мной помолиться. Я преклоняю колени, они кладут руки мне на голову, спину или плечи и вверяют меня попечениям Бога. После этого моя короткая передышка общения завершается, и я возвращаюсь к Наказанию Молчанием. Унижение — мой удел.
Когда свет гаснет, жара и духота ощущаются острее. Многие дети во сне тяжело дышат, и это мне мешает заснуть.
Вообще, мне очень трудно привыкнуть к полному отсутствию личного пространства. Конечно, и на Ферме у нас было не слишком много возможностей уединиться, но такой скученности не было никогда. Каждый день после тренировки девочки и мальчики вместе принимают душ в одной ванной комнате — всего пять минут на десять человек. Мы толпимся вокруг бака с водой, передавая друг другу большие пластмассовые черпаки, чтобы ополоснуться. Затем выбегаем, хватаем полотенца и за тридцать секунд вытираемся. Дядя Стивен стоит снаружи с часами в руке и отсчитывает время. Если мы опаздываем, то получаем взыскание.
Каждый день я просыпаюсь, не зная, предстоит ли мне еще один день Наказания Молчанием. Обычно через две недели я перестаю загадывать. Сейчас у меня такая жизнь. Я учусь общаться глазами и руками или разговариваю с дядей Стивеном. Унижение и страх перед неизвестным будущим становятся нормой для меня. Я понимаю, что могу приспособиться ко всему, каким бы ужасным это ни было. Люди уже не пытаются со мной заговорить и не ожидают, что я отвечу.
Я делаю все, что в моих силах, чтобы полностью подчиниться и извлечь необходимые уроки, чтобы побороть свою гордость и подчиниться Богу. Отказываясь от самоконтроля, я чувствую себя лучше. Теперь это зависит от Него; я просто подчиняюсь.
После месяца Наказания Молчанием дядя Стивен неожиданно удивляет меня во время нашей дневной откровенной беседы. «Мы думаем, ты заслуживаешь того, чтобы снять с тебя Наказание Молчанием, — говорит он мне. — За последний месяц ты действительно изменилась».
Я в шоке и не знаю, что и думать и что сказать. За время вынужденного молчания я привыкла не привлекать к себе внимания и молча наблюдать. И нервничаю из-за того, что мне придется снова говорить. Что, если я скажу что‑то не так и меня снова накажут молчанием, а то и чем‑нибудь похуже? Как я буду общаться с детьми в моей группе или в Доме, если я никогда ни с кем здесь не разговаривала? Не в силах ничего ответить, я просто покорно киваю и протягиваю дяде Стивену свою табличку.
Как и в тот день, когда у меня на груди появилась картонка с надписью «Я наказана молчанием», теперь я снова привлекаю всеобщее внимание. Люди ждут, что я заговорю, но после тридцати дней простоя мои голосовые связки как будто слиплись. Слова постепенно ко мне возвращаются, но мой голос звучит как хрип даже для моих собственных ушей. Поэтому я по-прежнему молчу и говорю только тогда, когда это остро необходимо.
Неделю спустя дядя Стивен отзывает меня в сторону. «Мы хотим, чтобы ты стала вожаком своей группы», — заявляет он. Чтобы понимать: вожак — это самая послушная овца в стаде, самая близкая к пастырю. Пастырь надевает на шею этой овцы колокольчик, чтобы другие овцы следовали за ней.
После того как я была низшей из низших, меня повысили до положения лидера класса, старосты. Дети, которым всего несколько дней назад не разрешали со мной разговаривать, должны следовать моим указаниям, а я обязана докладывать о тех, кто не подчиняется. После месяца изоляции и усмирения гордыни дядя Стивен уверен в том, что может мне доверять. По его мнению, я — последний человек, который может доставить ему неприятности.
Теперь, когда с меня сняли Наказание Молчанием, я пытаюсь подружиться с двумя наиболее близкими мне по возрасту девочками из группы, Клэр и Мари. Но при всех наших улыбках и беседах на общие темы мы следим за каждым сказанным словом. Никому нельзя доверять, каждый может донести на тебя пастырям. Тем более я — Вожак, и девочки понимают, что в разговоре со мной нужно быть особенно аккуратными.
Меня включают в группу, которая каждую неделю отправляется в город, чтобы проповедовать, раздавать плакаты и собирать пожертвования. Я счастлива, пусть и таким способом, вырваться за пределы коммуны и увидеть большой город. Меня можно назвать проповедником со стажем: я с трех лет рассказываю людям Системы об Иисусе. И уже почти научилась игнорировать людское неприятие. Но все же сколько бы лет я ни подходила к незнакомцам на улице, спрашивая, хотят ли они услышать о Нем, их равнодушие вызывает боль. Но я встречаю ее с широкой улыбкой. И совсем не важно, как я при этом себя чувствую.
Бангкокский Университет имени Короля Чулалонгкорна — наше постоянное место для проповеди. Мы парами ходим по раскинувшемуся на большом пространстве университетскому городку, бормоча себе под нос короткую молитву, прося, чтобы Иисус направил нас к душам, которые готовы воспринять Его послание.
«Давай поговорим с ним», — предлагает мой напарник. Он указывает на молодого человека, сидящего на лавочке с учебником в руке.