Я обращаюсь к студенту по-тайски: «Это для тебя». Молодой человек от удивления смеется и берет цветной плакат с изображением Зверя и числа 666.
Мой партнер принимает от меня эстафету и спрашивает: «Хотели бы вы пригласить Иисуса в свое сердце, чтобы попасть на Небеса, когда умрете?» Я застыла в ожидании. Сможем ли мы засчитать эту душу как свою победу и похвастаться ею по возвращению домой, или нас ждет отказ? Между проповедующими командами всегда существует некое скрытое соперничество.
«Что я должен делать?» — спрашивает парень.
Я принимаю его улыбку и этот вопрос за согласие. Фух. Я испытываю чувство облегчения и счастья — в конце концов, все это было не зря.
«Просто повторяйте за мной, — отвечает мой напарник, делая паузы через каждые несколько слов, чтобы молодой человек мог повторять за ним, как попугай. ― Дорогой Иисус, пожалуйста, войди в мое сердце. Прости мои грехи. Помоги мне любить Тебя и окружающих и возьми меня на Небеса, когда я умру. Во имя Иисуса я молюсь. Аминь».
Подросток поднимает глаза, удивленный тем, что на этом все.
«Теперь вы спасены навсегда!» — поздравляет его мой партнер.
Я улыбаюсь студенту, искренне радуясь тому, что этот милый молодой человек избавлен от адского огня.
Мой напарник предлагает: «Если вы хотите узнать больше, почему бы вам не дать нам свой номер телефона? Мы могли бы пригласить вас на занятия по изучению Библии. Они проходят каждую неделю недалеко отсюда».
Мне нравится проповедовать студентам колледжа в Бангкоке. Нас никто не отвергает. Они все такие дружелюбные, приветствуют нас, странных иностранцев, улыбками и предлагают дуриан[25], от которого я вежливо отказываюсь, хотя с благодарностью принимаю ломтики гуавы.
По дороге домой я смотрю в окно автобуса, наслаждаясь видом покрытого буйной растительностью кампуса, пока мы не выезжаем на улицы Бангкока. Тут — полная противоположность безмятежному парку университета: гудящие и фыркающие грузовики, скутеры и тук-туки[26] и люди, лавирующие между потоками транспорта.
Я приспосабливаюсь к новым людям, местным порядкам и своему положению Вожака. Но во время нашего вечернего семейного часа я замечаю, что моя мать сама не своя: она сгорбилась, больше не улыбается, глаза у нее совсем печальные.
Мы сидим в ее маленькой комнате и пытаемся читать Джонди и Нине книжки с картинками, чтобы их развлечь. Обнимая нас на прощание, она шепчет, что не хочет жить с нами в разлуке. Я, кажется, понимаю, что с ней происходит. Мать была королевой на Ферме. А теперь она даже не ценная пешка, а всего лишь опальная мать-одиночка, выполняющая любую работу по дому, какую бы ей только ни поручили. Она так и не смогла оправиться от того, что случилось во Всемирной службе. Я вижу, что она становится все более и более несчастной и испуганной, но совершенно не представляю, чем ей помочь.
Но в один из вечеров я вижу изменения в маме: она выглядит посвежевшей, а в глазах — блеск и решимость. Она удивляет меня, объявив, что собирается вывести нас из комплекса на прогулку. Мы направляемся к большим воротам в стене, которая окружает коммуну. Молодому человеку, который заметил нас, она говорит, что мы направляемся в парк через дорогу, и дарит ему свою широкую улыбку.
Хотя у ворот нет охраны, но люди всегда друг за другом наблюдают, и если вы планируете покинуть территорию, вам следует иметь разрешение. Нам говорят, что это для нашей же безопасности, чтобы, если что‑нибудь случится, нас могли найти.
Прижав к себе Джонди и взяв Нину за руку, то и дело оглядываясь, мама выходит через высокие ворота на тихую улицу. Ничего не понимая, я следую за ней. Сначала она идет в обычном темпе, но как только мы поворачиваем за угол, переходит на бег. Не успела я моргнуть, как моя мать с двумя детьми уже мчится по улице. На мгновенье я застываю в нерешительности.
«Ну же!» — кричит она мне, и я бросаюсь ей вслед.
Этот темп оказывается слишком быстрым для маленьких ног Нины, и вскоре мама буквально волочит мою сестру по тротуару. Я догоняю их, подхватываю сестру на руки и бегу рядом с матерью.
«Что ты задумала? — кричу я, тяжело дыша. — Куда мы бежим?»
«Тссс, ты скоро все узнаешь», — отвечает она, задыхаясь.
Она продолжает нестись по улицам и переулкам Бангкока, пока, наконец, не останавливается у проезжей части, вскидывая руку в воздух, чтобы подать сигнал проезжающему мимо тук-туку. Моторикша тормозит рядом с нами. Мама толкает нас внутрь, передавая мне Джонди, и что‑то бормочет водителю. Когда мы отъезжаем от тротуара, ее всю трясет, а я ловлю ртом воздух.
Я стараюсь сохранять спокойствие, удерживая младшего брата на коленях, а Нина сидит между нами. Но я напугана.
Водитель тук-тука останавливается перед захудалым мотелем в бедном районе. Теперь я беспокоюсь уже по-настоящему. Я почти не бывала за стенами комплекса, если не считать нескольких миссионерских поездок. И это место меня пугает.
Мама оплачивает номер с двумя кроватями. Наверное, она смогла собрать деньги, распространяя Слово Божье. Те места, где мы жили последние годы, конечно, были не очень комфортны, но вид нашего номера ввергает меня в уныние. Чувство дискомфорта усиливают и запах спрея от тараканов, и потрепанные, все в каких‑то пятнах, коричневые покрывала. «Мама, что происходит?» — тихо настаиваю я.
Заперев дверь комнаты, мама падает на одну из кроватей и разражается рыданиями. «Они хотят забрать тебя у меня! — она продолжает плакать. — Я не могу позволить им это сделать. Поэтому нам пришлось бежать».
Не знаю, правда это или нет, но видно, что мама в это верит, и ее страх меня пугает. Я сажусь рядом на кровать и пытаюсь ее успокоить.
«Мама», — мягко начинаю я.
«Нет! — вскрикивает она. — Я не вернусь! Этот дом похож на тюрьму».
Воздух тяжелый от жары. Старый кондиционер не производит ничего, кроме громкого дребезжания. Я смотрю, как мать раз за разом раздвигает шторы ровно настолько, чтобы в узкую щелку посмотреть на улицу и убедиться, что за мотелем не следят люди из коммуны. Она панически боится, что нас обнаружат, но при этом совершенно не представляет, как это — жить самостоятельно. У нас нет ни денег, ни друзей, к которым можно было бы обратиться за помощью, и вообще — нам некуда идти. Деньги из той небольшой суммы, которую мама сумела прикарманить, тоже на исходе. А значит, скоро нас могут вышвырнуть из отеля за неуплату.
«А как же папа? Он может нам помочь? Мы можем вернуться на Ферму?» — с надеждой спрашиваю я маму. Ни его самого, ни новостей о нем нет уже больше года.
Мама полностью лишена сил и практически все время лежит на кровати. Она напоминает марионетку, у которой перерезаны все нити.
«Я много раз писала твоему отцу с тех пор, как он уехал, — тихо говорит она, — но он не отвечает. Не думаю, что он нам поможет. Новое руководство в Макао разлучило нас с твоим отцом еще до того, как он покинул Ферму. Говорили, что я плохо на него влияю. У нас были проблемы, — признается она, — но мы всегда их преодолевали. Я люблю твоего папу, но я не знаю, позволят ли нам снова быть вместе».
Неудивительно, что мама была так несчастна и согласилась отправиться в ВС, чтобы лишний раз продемонстрировать свою верность Семье и найти место служения. Я молча слушаю, как мать пытается оправдать свое нынешнее положение. Понятно, что она во всем и во всех видит угрозу своей семье; и она убеждена, что если останется в коммуне, то однажды утром проснется и обнаружит, что детей у нее забрали. Ее чувство страха за будущее передается и мне. Я начинаю тревожиться, что меня разлучат с ней, Джонди и Ниной.
Но я не могу предложить матери какой‑то реальной помощи. Что я могу? Мне всего двенадцать лет. Единственные люди, к которым мы можем обратиться, находятся в Макао, и я не знаю, как с ними связаться. Но подозреваю, что если даже мы встретимся или сможем связаться с ними по телефону, они не будут нам рады. В конце концов, именно они и отправили нас в Таиланд.
Мама хочет обратиться за помощью к своим родителям. Я плохо их помню: мы виделись раза два несколько лет назад во время их приезда в Макао. Но для меня они — Системиты, чужаки. И уж точно они не те, кого бы я решила просить о помощи. Пересчитав оставшиеся в сумочке баты, мама снова начинает рыдать от чувства безысходности. У нас даже не хватает денег на международный телефонный звонок в Америку.
«Мама, — я касаюсь ее плеча. — Я думаю, что ты зря боишься. Ведь Семья никогда бы не отняла детей у родителей, — говорю я, пытаясь ее успокоить. — Это не было бы актом любви, как нас учит дедушка».
«Но они это делают, — всхлипывает мама. — Ты помнишь тетю Кэт, жену Заки Стара?»
«Да», — настороженно отвечаю я, вспоминая своих старых друзей, их детей — Чинг-Чинг и Янни.
«Ее брак тоже распался, и Зак увез двоих ее детей в Европу».
Мама называет еще нескольких человек, которых руководители сочли мятежными или оказывающими дурное влияние, и в результате они потеряли связь со своими детьми: бывшие супруги увезли их в другую страну.
Моя уверенность улетучивается. Может быть, ее страх обоснован? Но что мы можем сделать? Я пытаюсь ее приободрить: «Если нас попытаются увезти куда‑то без тебя, я откажусь. Упрусь и откажусь садиться в самолет. Они же не смогут меня тащить, если я буду кричать. Будь уверена, я могу быть твердой, если это необходимо».
Мать лишь слабо мне улыбается, а затем снова встает на свой пост у окна.
Проходит три дня, и мама в основном продолжает рыдать и нервничать. Все то время, что мы здесь, она почти не спит. Я не виню ее за те чувства, которые она испытывает. Я тоже ненавижу наш новый Дом. Но, по крайней мере, у нас всегда была еда, вода и крыша над головой. И у меня только наладились хорошие отношения с дядей Стивеном. Я ничего не слышала о том, что нас собираются разлучить с ней; наверное, это просто говорит ее страх. Впрочем, теперь я беспокоюсь, что после нашего побега власти коммуны могут сделать то, чего так боится мама.