Если ты доверяешь Богу, говорю я себе, тебе не обязательно видеть весь путь, достаточно следующего шага.
Семейный Дом в Алматы размещается в комплексе, состоящем из нескольких невзрачных зданий рядом с ботаническим садом. И первый, кто меня здесь встречает, — это Бенджи, один из моих друзей детства. Его семья останавливалась проездом в Макао, и, хотя они были на Ферме совсем недолго, мы хорошо помним друг друга.
Он хватает меня на руки и кружит, а я визжу от радости.
«Как ты здесь оказался?!» — в полном восторге спрашиваю я.
«Я в России уже год. А около полугода назад переехал в Казахстан», — отвечает он.
«Я так рада тебя видеть!» — вздыхаю я с облегчением.
Тем временем нас окружают другие обитатели дома. «Добро пожаловать в наш Дом!» — приветствует меня невысокий темноволосый мужчина, напоминающий итальянца. Это Филипп — один из пастырей Дома.
Еще один пастырь — жена Филиппа — Эбигейл. «Мы так рады, что ты приехала! Это наша старшая дочь Стефани, ей пятнадцать. А трехлетняя Эмили, за которой ты будешь присматривать, спит. Мы познакомим вас утром».
В Доме живет двенадцать человек. Троим из них больше сорока лет, они присоединились к Семье в первые дни ее создания. Четверо примерно моего возраста, они родились уже в Семье. Остальные пятеро присоединились к Семье за последние несколько лет. Тим и Дана из Польши, Яна из Литвы, Питер — из Латвии и местная жительница — Эстер. Всем им слегка за двадцать. Даже после смерти дедушки Семья пополняется, хотя и не такими темпами, как в первые годы.
Эбигейл ведет меня по темноватому коридору. «Ты будешь жить со Стеф и Яной». Я бросаю вещи в комнате три на три метра, предназначенной для нас, трех одиноких девушек. После долгого перелета я едва держусь на ногах. Сил хватает только на то, чтобы запихнуть чемодан под кровать и рухнуть на матрас. Через пару секунд я уже отключилась.
Утром я просыпаюсь от холода. Соседки объясняют, что радиатор не работает, а единственный источник тепла — это маленькая электрическая плитка. Но с возложенной на нее ролью она почти не справляется. Поэтому девчонки стараются как можно меньше времени проводить в комнате.
Стеф спрыгивает с верхней койки и предлагает: «Пойдем на кухню. Там теплее».
Я натягиваю джинсы и свитер и спешу покинуть неуютную спальню. Надеюсь, здесь можно не только согреться, но и утолить голод — после скудного обеда в самолете у меня маковой росинки во рту не было. Но ожидания плотного завтрака не оправдались: у меня на тарелке лишь маленькая серо-коричневая квадратная лепешка.
«Это овсяный торт», — посвящает меня в секреты местного меню Яна.
Слово «торт» кажется мне слишком помпезным для жесткого коржика, но ничего не поделаешь, голод не тетка.
«Иногда он бывает твердым как кирпич, — шепчет она — А если повар просыпается поздно, то он полусырой и липкий. Если же готовит Эбигейл, торт получается легким и воздушным».
Очевидно, сегодня готовила не Эбигейл, потому что я то и дело выплевываю шарики пищевой соды и еще какие‑то, только повару известные, ингредиенты.
«Привыкай, такой завтрак у нас каждый день, кроме выходных, — продолжает Яна. — Но зато в воскресенье нам выдают аж по два яйца! Они слишком дорогие для бюджета Дома, чтобы есть их каждый день. Я пеку со своими яйцами блины, но некоторые используют их, чтобы приготовить французские тосты или испечь пирог».
Обед и ужин тоже не слишком разнообразны. Творожную запеканку с морковью и изюмом подают на обед, а вечером обитатели Дома получают небольшую порцию мяса или котлет с гарниром: картофелем, свеклой, капустой или морковью. Я начинаю понимать, насколько непроста жизнь здесь, в Казахстане. Обычно Семейные Дома могут собирать деньги, прося местных жителей о пожертвованиях и продавая наши музыкальные компакт-диски, но население Казахстана настолько бедное, что здесь эти методы не работают. Я узнала, что у Эбигейл и Филиппа есть благотворитель в Европе, который присылает им 1000 долларов в месяц. На эту сумму в основном и содержится наш Дом, так что с деньгами очень туго.
В мои первые выходные в Алматы мы с Яной отправляемся на большой рынок, мне за сапогами. Я оказалась не готова к резкой перемене климата. Сейчас только середина ноября, а я жутко страдаю от холода. Какой же здесь будет зима?!
Городской рынок не похож ни на один торговый центр, который я когда‑либо посещала. Продавцы расстелили одеяла или клеенки прямо на земле — это прилавки, на которых свален их товар. Кое-где вместо одеял попадаются небольшие палатки.
Наконец мы находим пару кожаных сапог на толстой резиновой подошве и с мехом внутри. Они на два размера больше, поэтому я смогу их носить с несколькими парами шерстяных носков. Яна упорно торгуется, несколько раз делая вид, что уходит, не сговорившись с продавцом.
И вот, наконец, Яна договаривается, и я тут же натягиваю сапоги на окоченевшие ноги.
«Хорошо бы, конечно, найти тебе перчатки, но сапоги оказались дороже, чем я рассчитывала, — сокрушается Яна. — Вот, возьми. — Она сует пару перчаток в мои ледяные руки. — Носи пока мои. У меня есть другая пара».
Я преисполнена благодарности. Яна отличается от всех девушек, которых я знала в Семье. Ей двадцать пять лет, она старше меня, но поскольку она новая ученица, а я всю свою жизнь в Семье, меня считают старше. Она невысокая и крепко сбитая, носит коричневые вельветовые брюки, унылые свитера и тяжелые ботинки. Яна совсем не пользуется макияжем, а волосы всегда собирает в конский хвост. Она так отличается от девочек-подростков Семьи в Японии, помешанных на макияже и сексуальных нарядах. Похоже, что ей ровным счетом наплевать на собственную внешность.
На второй неделе моего пребывания в Казахстане мы с Яной и Бенджи едем в Дом малютки. Мы нагружены пожертвованиями, которые нам удалось собрать у местных предпринимателей и благотворителей из Европы. Это ходунки и коляски, памперсы и молочные смеси.
При виде наших подарков нянечка плачет и благодарит нас. Мы узнаем, что только сегодня к ним поступило еще трое младенцев, обнаруженных во время ежедневного обхода рабочих на кладбище и ближайшей мусорной свалке.
Через неделю мы приезжаем в детский приют. Ничто не способно подготовить меня к тому, что я вижу. Маленькие дети с раздутыми от голода животами и лицами, покрытыми коркой грязи. Нянечки и воспитатели здесь не очень усердны. Дети одеты в лохмотья, даже в разгар зимы.
Мы раздаем пожертвованную одежду, которую привезли с собой, но на всех все равно не хватает. Дети могут выбрать только верх или низ, брюки или кофту. Полуодетые дети подбегают и ластятся ко мне. Я обнимаю их в ответ и заплетаю девочкам косички. Сердце сжимается в груди, а слезы обжигают глаза. Я беру себя в руки и отрываю их маленькие ручки от рубашки и ног, когда нам приходит время уходить.
Я понимаю, что имела в виду Эбигейл, говоря, что миссионеры здесь долго не задерживаются. Это слишком угнетает. Но впервые за многие годы я чувствую, что мои личные лишения того стоят. Наша работа важна — мы приносим еду и одежду людям, находящимся в отчаянном положении, а не просто зарабатываем себе на ужин в богатой экзотической стране.
Мы посещаем местные детские дома каждые несколько недель. Если нам нечего дарить, мы поем песни и играем с детьми в разные игры, даже наряжаемся клоунами и разыгрываем сценки, чтобы их рассмешить.
Возвращаясь в Дом, я изо всех сил стараюсь оставить свои боль и гнев, которые я сегодня испытала, за порогом. Иначе невозможно сосредоточиться на своей повседневной жизни. Я успокаиваю себя, говоря: мы, по крайней мере, в отличие от большинства людей, делаем хоть что‑то, чтобы помочь этим несчастным, одиноким детям. Но я ужасно страдаю оттого, что бессильна улучшить их положение. Песни и игры не изменят их жизнь.
Я живу в этом Доме уже несколько месяцев, как вдруг Эбигейл вызывает меня к себе. Ума не приложу, что ей так срочно от меня понадобилось. Я перебираю в памяти события последних дней и в них тоже не нахожу повода, чтобы она могла быть мной недовольна.
При виде меня Эбигейл ласково улыбается и приглашает меня сесть к ней на кровать.
«Как у тебя дела? Тебе здесь нравится?»
«Да», — не раздумывая отвечаю я, ведь другого ответа от меня не ждут.
«Что ты думаешь о Бенджи?»
«Он милый парень. И он мне как брат».
Она рассеянно кивает и продолжает: «Как ты смотришь на то, чтобы поделиться с ним Божьей любовью?»
Я замираю, как кролик в свете фар. Если не считать мужчин возраста моих родителей, он здесь — последний человек, с которым я хотела бы лечь в постель. Это все равно что заниматься сексом с младшим братом, с содроганием думаю я. Но эти слова я не могу произнести вслух, поэтому судорожно ищу вежливый аргумент, почему не могу сойтись с Бенджи.
«А Яна? — предлагаю я. — По-моему, он ей действительно нравится».
Эбигейл молча кивает в знак того, что она меня услышала, и жестом руки дает понять, что я могу идти. «И все же подумай об этом. Мы должны следить за тем, чтобы обо всех наших молодых людях заботились».
Нет уж, спасибо, думаю я, выходя. Очень надеюсь, что у них с Яной получится поделиться друг с другом Божьей любовью. Она и в самом деле упоминала, что ей нравится Бенджи, но он не пытался с ней сблизиться. Может быть, его отталкивает ее внешний вид: широкие штаны, тяжелые, почти мужские ботинки и рубашки как будто тоже с мужского плеча?
Больше Эбигейл не возвращается к нашему разговору. Но несколько недель спустя, когда я сажусь на свое обычное место в гостиной, чтобы присоединиться ко всем на Молитвенном Собрании, Филипп начинает читать Письмо Мо об опасности неуступчивости. Я отлично его помню, оно старое, которое мы читали несколько месяцев назад. Тогда почему мы читаем сейчас именно его, а не одно из новых Писем?
Когда Филипп заканчивает, Эбигейл выразительно смотрит на меня.
«Мы все знаем, как важно покориться Богу, — продолжает Филипп. — Мы не можем допустить, чтобы неуступчивость или эгоизм отделили нас от Бога».