Тогда мы едва обменялись с ним парой слов, но этого было достаточно. Он решил, что я гордячка и зазнайка, а я сочла его высокомерным ослом.
«Мы обеспокоены, — продолжает Эбигейл. — Стеф всего пятнадцать, а ему шестнадцать. Как ты знаешь, сейчас запрещается заниматься сексом тем, кому нет еще шестнадцати, со взрослыми».
Я киваю. За нарушение этих правил наказывают не только подростков, но и их родителей. Так что я понимаю, почему Эбигейл выглядит расстроенной. Подобное нарушение может повлиять на весь Дом, если об этом узнают во Всемирном совете.
«У Мэтью разбито сердце. Он оставил свою девушку в России, — объясняет Эбигейл. — Ему необходимо утешение, но я боюсь, что Стеф продолжит околачиваться рядом и утешать его. А это может привести к дурным последствиям».
И опять я киваю, но совсем не понимаю, к чему она клонит.
«Пожалуйста, поговори с ним. Отвлеки его от нашей дочери. Позволь ему поплакаться тебе в жилетку».
«Хорошо», — обещаю я, испытывая облегчение оттого, что она не требует, чтобы я занялась с ним сексом. Я могу вытерпеть компанию Мэтью, главное, чтобы это не приводило к постели.
Следующим вечером на кухне я вижу Стеф и Мэтью, которые мило беседуют. Стеф наклоняется, касаясь его руки, но он сразу отскакивает, как только видит меня. «Стеф, — я улыбаюсь ей как старшая сестра. — Твоя мама хочет, чтобы ты отправлялась спать».
«Ты тоже должна быть в постели!» — рявкает она.
«Я уже иду. И тебе предлагаю поступить так же».
Стеф фыркает и поднимается со стула, и Мэтью, разочарованный потерей аудитории, тоже будто собирается уйти. Но у меня для него есть другое предложение:
«Я завариваю чай. Хочешь выпить со мной чашечку?»
«Почему бы и нет», — отвечает он, склонив голову набок.
Отличный повод, чтобы начать примирительный разговор.
«Послушай, — говорю я. — У нас было неудачное начало знакомства, но я работаю над тем, чтобы стать покорнее, так что, может быть, мы попробуем подружиться?»
Он настороженно смотрит на меня, не понимая, что я задумала.
Я ставлю на плиту чайник и сажусь за стол. О чем же мне с ним поговорить? Начнем с чего‑нибудь нейтрального: «Тебе понравилось в России?»
«Нормально».
«Знаешь, приехав сюда, я оставила в Японии своего парня», — говорю я, пытаясь вывести его на разговор о его девушке.
«Наверное, тебе было непросто? Я тоже оставил в Москве свою девушку».
Я сижу и слушаю, тут и там подкидывая ободряющие вопросы, пока он рассказывает о том, что расстался с любовью всей своей жизни. Но оказалось, что она, по-видимому, не была так уверена в своих чувствах, как он, и отвергла его предложение. Он подробно описывает этот образец красоты и добродетели, а я, как хороший ученик, сдерживая зевоту, внимательно слушаю, демонстрируя свою заинтересованность и сопереживание его боли.
Мы продолжаем встречаться на кухне несколько вечеров в неделю, если он не уезжает проповедовать в другие города. Я рассказываю ему о Хак Са, Ферме и наших животных. Мы беседуем о наших прошлых отношениях.
Я сама не замечаю, как меняется мое отношение к Метью. Я с нетерпением жду наши встречи и замечаю легкое волнение внизу живота, когда, накинув халат, спешу на кухню на наше традиционного чаепитие.
Не проходит и месяца, как темы наших ночных разговоров начинают меняться. Теперь Мэтью почти никогда не упоминает о своей бывшей девушке. Вместо этого мы говорим о Боге и пророчествах, он играет на гитаре и поет песни собственного сочинения. Потом мы обнимаемся с пожеланиями спокойной ночи и расходимся по своим комнатам.
Нам легко и комфортно вместе, пока однажды вечером, когда мы вновь обнимаемся и желаем друг другу «спокойной ночи», я замешкалась, а он продержал меня в своих объятиях дольше обычного. С минуту мы смеемся. Но никто из нас не меняет положения. А потом, прежде чем я успеваю опомниться, наши губы соприкасаются.
Целоваться с Мэтью становится привычкой, и впервые отношения представляются мне особенными и очень красивыми. Я начинаю больше улыбаться, не протестую против овсяного «торта» по утрам и не кляну бугры на моем матрасе. Я как‑то вообще перестаю обращать внимание на скромный быт нашего Дома.
И вот однажды, когда я мечтательно плыла по коридору, меня позвали к телефону. Но я не ждала никаких звонков. С родителями мы разговаривали совсем недавно, месяца три назад, на Рождество. А лишних денег нет ни у кого, чтобы звонить по международной связи из прихоти.
Я беру трубку.
«Фейт, — слышу я голос Криса. — Когда ты вернешься? Я очень по тебе скучаю».
Я едва не уронила трубку. О Крисе я не вспоминала уже несколько месяцев. Мы отправили друг другу несколько писем, и на этом все.
«Фейт?» — его голос дрожит.
Мое сердце сжимается от боли в его голосе. Но я должна быть честной. Не стоит давать ему надежду. «Я не вернусь, Крис. Бог хочет, чтобы я служила Ему здесь».
«Мне приехать к тебе?»
«Нет, — отвечаю я, прикладывая все силы, чтобы выдавить это короткое слово. — Я люблю тебя и всегда буду любить, но думаю, что нам не суждено быть вместе. Мне очень жаль».
Я слышу, как он вешает трубку, и все сдерживаемые мною чувства выплескиваются наружу. Я плачу — мне жаль и его, и себя. Крис — единственный человек, который действительно меня любит и хочет на мне жениться. А я только что оборвала эту связь. Но я ничего не могу поделать: так, как он хотел бы, я не могу его любить.
После четырех месяцев жестоких морозов снег наконец тает, на деревьях распускаются почки, как и мои чувства к Мэтью. Я понимаю, что это больше, чем дружба. Неужели я влюблена? Всякий раз, когда Мэтью возвращается из миссионерских поездок, я чувствую необычайную легкость в груди. Я жду, когда его рука найдет мою, чтобы ощутить его тепло на своей коже. Я предвкушаю его легкое дыхание на моей шее, когда нам удается выкроить немного времени, чтобы побыть наедине. Мы сбегаем из дома, полного людей, чтобы заняться любовью под летним солнцем в укромном уголке почти заброшенного ботанического сада.
Однажды я возвращаюсь домой после дня, проведенного в детском доме, и тотчас бегу в комнату мальчиков, чтобы рассказать об этом Мэтью. Но слова замирают у меня на губах. На его кровати лежит раскрытый чемодан.
Он подходит ко мне и берет меня за руки. Пастыри сообщили ему, что он должен вернуться в Москву из-за неблагоразумного поступка, совершенного им в предыдущем Доме, наказание за который настигает его только сейчас.
О Боже, нет, пожалуйста, только не это. Я обнимаю его и ни за что на свете не хочу отпускать. Но я знаю, что мне придется принять это как неизбежное.
После отъезда Мэтью меня везде преследует его образ. Всякий раз, выходя из комнаты или поворачивая в холл, я ожидаю, что встречусь там с его дерзкой улыбкой. Каждое разочарование лишь усиливает боль, но я должна сохранять на лице выражение счастья. Выглядеть грустной — это нелюбовь к другим и эгоизм.
Мы с Мэтью пишем друг другу длинные любовные письма, но через два месяца я получаю от него последнее письмо. «Я встретился со своей бывшей девушкой, — говорится в нем. — Ей пришлось через многое пройти. Оказывается, она все‑таки любит меня, и мы снова вместе».
Я запираюсь в ванной — единственном месте, где я могу побыть одна. Сжимаю в руках письмо, а слезы ручьем текут по моему лицу. Я слышу, как в дверь стучит Яна, но я не отзываюсь.
Я отключаюсь от всего.
Той ночью в кровати, закутавшись с головой в одеяло, я пишу в своем дневнике, а слезы капают на бумагу и размазывают чернила.
Дорогой Господь, возьми мою бесполезную, эгоистичную жизнь
И положи конец пустоте царящей в ней смуты.
Пусть она полностью растворится в Тебе,
Ибо только тогда я буду свободна.
Я отдаю Тебе всю себя. Делай со мной, что хочешь. Я даю Тебе свои брачные обеты как моему Мужу. Я обещаю любить, чтить, повиноваться, следовать и верно служить Тебе, пока смерть полностью не соединит нас и даже после смерти.
Аминь.
Сама мысль о еще одной зиме в Казахстане слишком мрачна, чтобы об этом думать, поэтому, когда в конце года моя виза заканчивается, я не прошу ее продлить.
Тем временем объявлено о новой миссионерской волне: освоение материкового Китая во имя Иисуса. Это призыв к членам Семьи, готовым действовать скрытно, занимаясь евангелизацией в Китае. Мои родители уже переехали в Сямэнь — большой портовый и университетский город материкового Китая. Я подаю заявку на перевод, чтобы присоединиться к ним. Филипп и Эбигейл соглашаются оплатить мне билет на самолет в знак благодарности за то, что я обучала их дочь Эмили.
Покидая Казахстан, я оставляю там имя Джуэл. Оно никогда мне не подходило — как бы я ни старалась влиться в коллектив, выжить, стать той, кем они хотели меня видеть.
Пришло время для нового старта в новом месте, как новая Фейт[36].
Глава 24Притворство — первый шаг к выживанию
Из Казахстана я улетала в немного подавленном настроении. События последних месяцев — любовь, отношения, ощущение счастья, а потом как холодный ушат на голову — разлука и предательство не прошли для меня бесследно.
Но после того как мой самолет приземлился в Гонконге, душевная боль постепенно сошла на нет. Я поняла, что скучала, и как здорово, что я вернулась.
Из аэропорта я добираюсь до пограничного перехода с материковым Китаем и там сажусь на ночной междугородний автобус до Сямэня.
Еще через шесть часов в пути ранним утром мы подъезжаем к грязному многолюдному автовокзалу. Отца я замечаю издалека. Он поднимается на цыпочки и крутит головой во все стороны, чтобы не просмотреть в толпе меня. Наконец мы обнимаемся и идем к очередному автобусу, который привезет нас в университет.
Мама преподает здесь английский язык, а папа обучает бизнесменов разговорному английскому и присматривает за Джонди и Ниной, пока мама в университете. Я собираюсь присоединиться к их тайному миссионерскому Дому в качестве студентки факультета китайского языка в университете.