«Уже поздно. Извини, мне пора спать», — говорю я.
«Конечно. Можешь просто обнять меня на ночь?»
«Почему бы и нет?» — отвечаю я, пожимая плечами. Мы несем в мир Божью любовь и постоянно обнимаемся.
Я встаю и иду его обнять, а он тянет меня на кровать и забирается на меня сверху. Я думаю, что он дурачится, так что смеюсь и позволяю ему некоторое время себя тискать. Затем я говорю: «Ну все, теперь мне действительно нужно ложиться спать».
Но он не отпускает.
«Ты никуда не пойдешь, — говорит он тихим голосом. — Я знаю, что ты хочешь этого так же сильно, как и я».
«Нет, — твердо говорю я, пытаясь вывернуться из его рук. — Не хочу. Я нахожу тебя привлекательным, но не собираюсь заниматься с тобой сексом. Это против правил. Я не хочу попасть в беду».
«Никто не узнает».
«Это буду знать я, — огрызаюсь я, все сильнее раздражаясь. — Отстань от меня». Я изо всех сил его толкаю. Он не сдвигается ни на сантиметр.
Я пытаюсь крутиться и выворачиваться, отталкивать его ногами и даже совершать отвлекающие маневры. Использую все известные мне борцовские приемы, но он держит мои запястья и всем телом давит на мои ноги.
«Повторяю: я совершенно не хочу заниматься с тобой сексом. Я не скромничаю и не играю в недотрогу. Это однозначное “нет”!»
Он сверкает зубами, растягивая губы в мрачноватой улыбке, а его хватка становится все крепче. Я напрягаюсь всем телом, но он не поддается. Я извиваюсь и брыкаюсь, кажется, целую вечность, все мое тело в ссадинах и синяках. У меня не остается сил продолжать борьбу. Я обмякаю. Измученная, злая и беспомощная, я закрываю свой разум от любых других мыслей, кроме одной: «Поскорей бы со всем этим покончить».
Когда, наконец, все закончилось, он отпускает меня, я мчусь в ванную. Мне хочется разбить зеркало кулаком. Я же сказала «нет»! Я сопротивлялась изо всех сил. Но все равно не смогла себя защитить.
Когда я возвращаюсь в комнату, он крепко спит. Я сворачиваюсь в клубок на своей кровати и, не уснув ни на минуту, просто жду утра. А затем ухожу, никому ничего не сказав.
Все долгие часы, проведенные в полете над темным Тихим океаном, я спрашиваю себя: «Что еще я могла сделать, чтобы этого не допустить? Почему я не закричала на весь дом?» Страх и стыд. Страх, что у меня будут проблемы, если меня обнаружат в постели с Системитом и доложат об этом пастырям. Страх, что люди в доме примут его сторону и не поверят мне. Стыд кричать и закатывать сцену. Чувство унижения, ощущение, что это в некотором роде моя вина. Меня же во всем и обвинят, если я позову на помощь. Все это заставляло меня бороться молча. Я не надеялась на то, что обитатели Дома примут мою сторону и защитят меня.
Ночью в своей спальне я пишу в дневнике:
Одна
Что такое одиночество
Не прикосновение, не звук
Не чувство, не взгляд, не запах
А скорее отсутствие
Отсутствие этого всего и все же… даже при наличии этого всего ты, тем не менее, можешь быть одинок…
Ты понимаешь меня? Конечно, нет.
Ты — не я и никогда мной не будешь.
Как ты можешь почувствовать, каково это — быть в моей шкуре?
Смогу ли я когда‑нибудь тебя впустить?
На следующий день я читаю это свое стихотворение. Боже, как стыдно. По крайней мере, никто и никогда не прочитает эту исповедь неудачницы. Я не верю в жалость к себе. Я даже не могу поговорить с мамой или подругой о том, что произошло, боюсь, что они сообщат об этом пастырям, и меня накажут. Так что я хороню это воспоминание в шкатулке и захлопываю крышку.
С наступлением лета многое в нашем Доме меняется. Патрик и София женятся и переезжают к родителям Патрика на Гуланъюй. Чинг-Чинг вместе с другими молодыми людьми из Семьи переезжает в Циндао — портовый город в провинции Шаньдун. Мама планирует отправиться на все лето в путешествие. Куда она едет и с кем — не говорит. Она становится все более и более скрытной. Но похоже, что в последнее время мы обе избегаем разговоров по душам.
После двух лет в Китае то, что когда‑то казалось сложной и интересной задачей, теперь ограничивает и подавляет. Я тоже готова двигаться дальше. Но я не знаю, куда мне отправиться. В свои двадцать два года я до сих пор не замужем, старая дева по меркам Семьи. И я понимаю, что здесь у меня в этом смысле нет никаких перспектив.
Мне не хватает общения со сверстниками, поэтому, когда из Тайваня к нам в гости приезжает группа подростков, я с удовольствием беру на себя роль переводчика в их двухдневной поездке в Пекин.
И вот, осматривая достопримечательности Запретного города, я замечаю в толпе фотографирующихся иностранцев знакомое лицо. Это мой бывший одногруппник из Сямэньского университета, датчанин Джонни. Вот они, превратности судьбы: встретить приятеля на маленьком пятачке в многомиллионном городе.
Я подпрыгиваю и машу рукой, пока Джонни меня не замечает. Он широко улыбается и, прежде чем я успеваю опомниться, оказывается рядом со мной. Он рассказал, что только что вернулся из поездки по побережью Китая. За два месяца он проехал на велосипеде почти пять тысяч километров.
Когда группа подростков, которых я сопровождала, уезжает, Джонни убеждает меня остаться в Пекине еще на пару дней и осмотреть город вместе с ним.
И в самом деле, ведь нет ничего плохого в том, чтобы кататься по городу на велосипеде и осматривать памятники. Мы же просто друзья, оправдываюсь я перед собой, согласившись остаться.
Но отчего‑то, находясь с ним наедине, я трепещу от возбуждения. Теперь я совсем не прочь, стать с ним ближе. Прежние установки в отношении общения с Системитами для меня уже не так категоричны. За два года пребывания в Китае барьеры между человеком из Системы и другом истончаются благодаря ежедневному общению.
После двух дней езды на велосипеде по Пекину, осмотра Летнего дворца и других достопримечательностей мы сидим уставшие на крыше дешевого китайского отеля. Мы смотрим на яркие огни города, слушаем гудки автомашин и вдыхаем запах жареной свинины с чесноком. Вся атмосфера пропитана романтикой и теплом. Постепенно мы придвигаемся все ближе и ближе друг к другу, и вот мы уже обнимаемся, а затем его лицо склоняется над моим. Наши губы сливаются. Мне бы, наверное, следовало отстраниться, но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Наши поцелуи становятся все более страстными, и мое сердце колотится в груди. Я с трудом сдерживаюсь, да и Джонни так возбужден и настойчив, но я не решаюсь пойти до конца.
Мы расстаемся, обещая созваниваться и писать друг другу. А вот что мы снова увидимся, я сомневаюсь. На следующий день Джонни возвращается в Данию, а я отправляюсь назад к Семье.
Что я наделала? Как я могла решиться на такое? Никто не должен об этом узнать. Что мне теперь делать? Во время двухдневной поездки на поезде из Пекина в Сямэнь и несколько недель по возвращении домой я снова и снова возвращаюсь к этим вопросам и пытаюсь разобраться в себе.
Допустив близость с Системитом, я пошла на ужасное преступление, которое приравнивается Семьей к смертному греху. Времена флирти-фишинга давно прошли, и в своих Письмах Мама Мария постоянно напоминает нам о последствиях пересечения этой черты — сексуальной связи с Системитами. Да и я уже не та своенравная шестнадцатилетняя девочка, которая тайком ускользала из дома, чтобы побыть со своим парнем-португальцем в Макао. Я приняла решение всю себя посвятить Богу и Семье. И вспоминая, как губы Джонни касались моих, проклинаю себя за слабость.
С самого детства я твердо знаю, чем чреваты попытки обмануть Бога: если я буду непослушной или скрою свой грех, Он больше никогда меня не услышит. На протяжении многих лет Бог был моей единственной константой, только на Него я могла положиться. Я была уверена, что только Он может обо мне позаботиться, защитить и утешить. Я не хочу, чтобы что‑то меня с Ним разделяло. И дело здесь вовсе не в пастырях. Это мои личные отношения с Богом.
Поэтому я доношу на саму себя.
Я пишу короткую записку, в которой излагаю голые факты — я допустила интимную связь с Системитом из своего университета, — и отправляю его по электронной почте пастырям.
Реакция следует незамедлительно.
Через несколько дней я получаю ответ. Мне надлежит немедленно отправиться в главный Комбо в Тайбэе[41] на исправление. Маме не нужно ничего объяснять — она до сих пор в отъезде, а вот с папой, видимо, будет серьезный разговор. Я нахожу его на кухне и делаю глубокий вдох, прежде чем начать.
Но — удивительно — он проявляет необычайное понимание. «В последнее время мы были для тебя не очень хорошим примером, учитывая то, через что мы сейчас с твоей мамой проходим. Возможно, мы предоставили тебе слишком много свободы».
«Нет, — возражаю я, — это только моя вина. Я взрослая и сама несу ответственность за то, чтобы соблюдать правила Семьи».
Он обнимает меня и говорит, что гордится тем, что вырастил честную дочь. Он такой единственный. Все остальные думают, что, сообщив о своем проступке, я совершила большую глупость.
Прислонившись к гранитной информационной стойке в аэропорту Тайбэя, я высматриваю в толпе своего брата Джоша. Наконец мы увидели друг друга, он идет ко мне и одновременно пытается обратить мое внимание наверх, где установлен ряд огромных мониторов. Я поднимаю глаза и чувствую, как стойка уходит из-под моей руки.
«Привет, сестренка, добро пожаловать на Тайвань! — Джош улыбается, наслаждаясь моей реакцией. — Уверен, ты быстро привыкнешь к землетрясениям».
Глава 25Большое решение
На Тайване мне устанавливают обычный трехмесячный испытательный срок. Мне выделяют комнату размером с чулан, где мне предстоит прочитать сотню базовых Писем Мо. Мне запрещен алкоголь, просмотр кинофильмов, зато вся самая тяжелая работа в этом двухэтажном доме, где живет тридцать человек, — моя. Несмотря на то что я всего лишь целовалась с парнем из Системы, я должна пройти тест на СПИД. Результаты, естественно, отрицательные, но мне все равно нужно выждать шесть месяцев, а затем сдать еще один. Пока я не получу отрицательные результаты второго теста, мне запрещено даже целоваться.