Наказание суровое, но я принимаю его охотно. Я согласна с дополнительным тестом на СПИД; даже рада этому. Ведь у меня действительно был секс с парнем из Системы, о котором я никому не рассказала. Память об изнасиловании в Англии неистребима, как запах мертвечины. Мне до сих пор стыдно, как будто я сама в этом виновата. Притом что моя совесть перед Богом чиста. Это не было моим выбором, поэтому я не заслуживаю за это наказания. Вот почему я и молчала об этом случае.
Прошла лишь половина моего трехмесячного испытательного срока, как вдруг в доме, где я отбываю повинность, появляется Джош. Он подавлен и просит о помощи. Его жена Лора, у которой все беременности протекали очень трудно, после последних родов совсем сдала и никак не может восстановиться. А у них пятеро детей, самому старшему из которых едва исполнилось шесть лет. Они не живут в Семейном Доме, поэтому помощи Джошу и Лоре ждать не от кого. Надежда на меня, о чем брат и приехал просить пастырей.
Я получила разрешение от пастырей, которые только рады, что кто‑то добровольно возьмет на себя заботу о семье Джоша. Так я оказываюсь в роли круглосуточной мамы, повара, учителя и уборщицы. Лора слишком слаба и может заботиться только о новорожденном, а Джош обычно отсутствует с рассвета и до заката. Он проповедует и попутно совершает набеги на помойки. Он методично обходит городские мусорные свалки, где иногда попадается еще вполне сносная мебель, бытовая техника, выброшенная людьми, у которых больше денег, чем здравого смысла. Обычно у него получается починить электронику и продать ее, чтобы прокормить свою семью.
Через пару недель после моего приезда в дом брата в тишину ночи врывается мощный грохот.
Хрясь!
Я резко вскакиваю в кровати от ощущения, что подо мной самопроизвольно двигается матрас. В Японии я пережила довольно много небольших землетрясений в виде коротких толчков, но это было совсем другое. Весь дом качается, будто гигантские волны одна за другой сотрясают его до самого основания. Меня выбрасывает из постели, и я с трудом добираюсь до двери. Опираясь на стены и как можно аккуратнее ступая на ходуном ходящие половицы, я пробираюсь к детской. Вместе с братом мы вытаскиваем малышей из кроватей, быстро спускаемся во двор и загружаемся в микроавтобус Джоша.
«Оставайтесь здесь! Не двигайтесь! — кричит Джош полусонным детям, а потом обращается ко мне: — Я пошел за Лорой!»
Он находит свою жену, бредущую по лестнице с новорожденным, и помогает ей добраться до машины.
Мы едем по улицам к ближайшему открытому пространству — парку у реки. А вокруг — разрушенные здания, сломанные деревья, перевернутые торговые палатки и люди, очень много людей, которые в панике несутся куда‑то. Все кричат, и пока никто не знает, что это — сильнейшее землетрясение в новейшей истории Тайваня.
В течение следующих нескольких недель каждые полчаса происходят повторные толчки. Когда земля дрожит, мы замираем, как кролики, ослепленные фарами автомобиля. И ждем. Но вот толчки прекращаются, и мы вновь начинаем дышать свободно. Просто еще один маленький толчок. Я привыкаю к тому, что земля уходит из-под ног, в шоке думаю я.
Именно в это тяжелое время проявляются лучшие качества Семьи. Каждый трудоспособный и свободный член Семьи отправляется в наиболее пострадавшие районы в качестве волонтера. Джош использует свой фургон, чтобы доставлять еду и воду в отдаленные горные деревни, привозя обратно раненых. Члены Семьи, с раннего детства приученные к труду и воспитанные в жесткой дисциплине, смогли быстро организовать мобильные и эффективные команды по оказанию помощи.
Все следующие месяцы я нахожусь под ярким впечатлением, наблюдая, как вся страна объединяется, чтобы справиться с общей бедой. Предприятия жертвуют товары и продукты питания тем людям, которые потеряли все.
А я после завершения испытательного срока и с отрицательным результатом второго теста на СПИД получаю приглашение переехать в Дом для молодых взрослых в Тайбэе. Здесь живут пять пар примерно моего возраста и только две пары постарше. Так нам, молодым, предоставляется возможность управлять собственным Домом, а не жить там, где все решают люди старшего поколения.
Поначалу я счастлива снова быть среди сверстников, но мои попытки завязать новые дружеские отношения терпят неудачу. Я улыбаюсь, стараюсь больше времени проводить со своими соседями, словом, изо всех сил стараюсь прийтись ко двору. Но, несмотря на это, постоянно чувствую тонкую, но всепроникающую атмосферу ревности и подозрительности. Даже со своей соседкой по комнате — восемнадцатилетней девушкой — отношения не складываются. Я одинока и в этом Доме, и в жизни: мне двадцать два года, но я не замужем и по меркам Семьи вот-вот стану считаться старой девой.
Вскоре я узнаю, что пастыри рекомендовали женатым мужчинам в Доме делиться Божьей любовью с незамужними девушками. Якобы жены относятся к этому нормально. Но так говорят пастыри, а на самом деле все обстоит иначе. Как только на меня обратил внимание один из женатых мужчин, живущих в моем Доме, его жена начинает меня третировать. Я отвергаю его ухаживания, но он упорствует, великодушно желая со мной «поделиться». Это дорога, по которой мне уже довелось пройти, и я не хочу, чтобы мне снова устраивали «ломку».
Я меняю тактику: вместо того чтобы все время сопротивляться и бунтовать, я один раз ему уступаю. На этом все! Потом я не оставляю ему ни единого шанса застать меня одну, чтобы сделать еще одно «предложение».
Я знаю практически всех Семейных парней в нашем регионе, но среди них нет того самого, за кого бы я хотела выйти замуж. А значит, мои шансы в ближайшее время построить близкие отношения равны нулю.
Такая перспектива, естественно, не может не угнетать. Я как могу стараюсь изображать на лице радость, но делать это с каждым днем становится все сложнее и сложнее. Единственный человек, которого, похоже, волнует то, что я страдаю, — это Джон. Он взрослый, седовласый, возрастом немного моложе моего отца. Он женат на японке, их комната напротив моей. Он часто берет меня с собой в качестве партнера по распространению Слова Божьего или попутчика, отправляясь по делам.
Джон искренне интересуется тем, что я чувствую, как мои дела, и сначала с опаской, а потом все охотнее я рассказываю ему о своих сомнениях и страхе и о том, что чувствую себя очень одинокой, несмотря на то, что все время нахожусь среди людей. Но все же кое-что я не рассказываю даже Джону. О том, как моя жизнь видится мне длинной монотонной линией. Что чувствую себя мертвым деревом, которое не растет, не развивается, а поникло и медленно гниет. Ночью я не сплю, терзаясь вопросами. Чем на самом деле занимается Семья? Мы летаем из страны в страну, привозя с собой несколько коробок с одеждой или помощью, и носим наше мученичество как тяжелое зимнее пальто.
В этом Доме мы даже не занимаемся гуманитарной деятельностью, как в Казахстане. Поскольку последствия землетрясения ликвидированы, все возвращается на круги своя, а это означает, что мы опять занимаемся сбором денег, продавая компакт-диски и показывая фотографии своих хороших дел, которые мы совершали в прошлом. На Молитвенных Собраниях мы снова и снова читаем вариации одного и того же материала, никаких новых идей. А я хочу получать знания, учиться чему‑то новому.
Бессмысленность моей жизни просто убивает. Я всегда гордилась своей стойкостью, способностью сохранять позитивный настрой, когда дела идут плохо. Раньше я очень редко плакала, даже в детстве. А сейчас мне хочется рыдать. Рыдать каждый день, на протяжении всего дня.
Я изливаю свою душу в единственном возможном месте — в своем дневнике.
Иногда, как сейчас, я чувствую себя такой ничтожной, такой никчемной, как будто я ничего не значу. Как будто меня просто нет и я не способна совершить ничего выдающегося, стоящего. Так зачем же мне жить?
Если я не делаю ничего стоящего в Семье, несмотря на все свои старания и попытки, то почему бы мне просто не уйти и не пожить для себя? Здесь мне кажется, что я постоянно пытаюсь угодить Богу, но у меня не получается взять новую духовную высоту, я никогда не бываю достаточно хорошей, достаточно самоотверженной. Чем же тогда я занимаюсь, если я не в состоянии ничего изменить?
Я хочу ЖИТЬ. ЗАНИМАТЬСЯ ДЕЛОМ. НАХОДИТЬСЯ В ДВИЖЕНИИ. Я хочу ВСТРЯСКИ. Я хочу ИЗМЕНЕНИЙ…
Я не могу понять, почему у меня совсем нет денег или почему мне нужно разрешение и попутчик, чтобы дойти до продуктового магазина и купить что‑то, что я хочу. Я не хочу оставлять служение Богу, но я не знаю, сколько страданий еще мне придется вынести. Впервые у меня появляется идея покинуть Семью.
Мне известно, что за шесть лет, прошедших после смерти дедушки, Семью покинуло довольно много молодых людей. Они либо восстали против ограничительных правил и постоянного надзора, либо поддались влиянию Системы. Некоторые более взрослые члены Семьи говорят о предательстве и виновником этого называют интернет и то воздействие, которое он оказывает на молодежь.
У меня нет возможности спросить об этом у самих отступников. Уходя из Семьи, человек не оставляет своего нового адреса. Кроме того, новые ученики никогда не используют свои мирские имена; они известны только по своим библейским, которые принимают, присоединившись к Семье. Даже рожденные в Семье часто, став старше, берут другое имя. Это еще больше усложняет поиск людей.
Что происходит с людьми, оставившими Семью, доподлинно неизвестно, но нас постоянно пичкают мрачными историями о том, как те, кто отвергает волю Бога, в конечном итоге подсаживаются на наркотики, работают стриптизершами или попадают в тюрьму.
Но я должна узнать, какая она, жизнь после Семьи. И поэтому решаюсь обратиться к единственному известному мне человеку, который покинул Семью, — Крису. Мы поставили точку в наших отношениях по телефону, когда я была в Казахстане. Через несколько месяцев после этого он покинул Семью и переехал на Тайвань. Мне удалось раздобыть телефон Криса у одного из наших общих друзей, который, рискуя навлечь на себя кару пастырей, тайно поддерживает с ним связь. Мы созваниваемся и договариваемся о встрече в ближайшем парке.