Среди сотен студентов университета я смогла отыскать лишь двух, с кем мы более или менее были на одной волне. Ольга — немного грубоватая девушка, которая приехала в Америку из России учиться в старшей школе и осталась завершать образование в университете, и Бриджит — застенчивая ширококостная ирландка из Бостона.
Одно из преимуществ моей взрослости заключается в том, что я способна не обращать внимания на социальные конструкты [44] и видеть, кем человек является на самом деле. Со своими новыми подругами я начинаю понемногу переживать свой пропущенный подростковый возраст — ходить на вечеринки и свидания, делиться советами по учебе. Но нас объединяет еще и то, что мы — серьезные студенты. И здесь мы не для того, чтобы хорошо проводить время.
В Джорджтауне я начинаю видеть Америку без навязанных мне с рождения фильтров. Я выросла, слушая со всех сторон, что эта страна — великая Вавилонская Блудница. Но теперь я вижу всех этих детей-идеалистов, искренне желающих сделать мир лучше. Это люди, планирующие войти в правительство и обладающие высокими идеалами свободы и справедливости. Но я также понимаю и то, что они понятия не имеют о реальной жизни за пределами Америки.
Несмотря на ограничения в Семье, мы получали реальный опыт того, как живет остальной мир, чего большинство американцев никогда не испытают. Мы не были отделены от того, что происходит в странах, в которых мы жили. Мы ели самую дешевую местную еду, носили местную одежду и жили в местных кварталах, а не в анклавах экспатов[45]. Мы изучали местные обычаи и языки, чтобы стать ближе и быть понятнее местным и лучше доносить до них послание Иисуса. Мы интересовались их государственным и политическим устройством, чтобы обеспечить собственную безопасность. Мы помогали им в трудных ситуациях, доставляя гуманитарную помощь бедным и бесправным. И наблюдали трения, возникающие в тех случаях, когда иностранные сотрудники гуманитарных миссий пытались реализовать свои программы, основанные на западной культуре.
Чтобы получить диплом об окончании Джорджтаунской школы дипломатической службы, каждый студент должен освоить как минимум один иностранный язык, и я выбираю китайский. Я также восполняю упущенное и начинаю изучать политическую философию. С удивительной для самой себя жадностью я начинаю читать труды Платона, Гоббса, Локка, Юма, Руссо, Канта, Смита. Каково же было мое удивление, когда на лекциях преподаватель рассказывал о заблуждениях эти философов. Почему нам рассказывают обо всех этих парнях, которые ошибались? Может, лучше сразу начать с конца и рассказать нам о тех, кто все понял правильно? Впрочем, это — хорошая гимнастика для того, кому авторитетная фигура с рождения давала «правильные» ответы. Потребуется время, чтобы научиться анализировать и критиковать любую теорию.
Но настоящий шок наступает при изучении дисциплины под названием «Проблема Бога». С детства меня учили, что Библия — это вдохновленное Богом и совершенно точное Слово Божье, истинное буквально во всех аспектах. Теперь я узнаю, что многочисленные церковные Соборы больше интересовались политической властью, чем духовностью и решали, какие писания являются «богодухновенным Словом Божьим» и должны быть включены в официальную версию Библии, а какие книги этого недостойны.
Я также узнаю, что Библия была написана спустя много времени, иногда через сотни лет после того, как произошли реальные события, а первоначально истории передавались из уст в уста. Я играла в «Испорченный телефон» и знаю, как сильно может измениться история всего за один проход по кругу. Мой логический ум воюет с моими самыми глубокими, самыми основополагающими убеждениями.
«Где правда? — отчаянно спрашиваю я себя. — Как в этом разобраться?»
Чтобы не отставать по сложным предметам, я провожу много долгих вечеров в библиотеке и трачу кучу дополнительного времени, внимательно перечитывая материалы курса. Мое прилежание и сосредоточенность на результате вскоре окупаются. В первом семестре я получаю все пятерки, кроме одной пятерки с минусом и одной четверки с плюсом по политической философии.
Так же успешно я закончила первый и второй курс. А в середине третьего декан говорит, что у меня есть шанс окончить Школу с отличием. Моя задача состоит всего лишь в том, чтобы получать пятерки в течение следующих полутора лет.
Чтобы не снижать планку, я усердно занимаюсь практически целыми днями. У меня остается крайне мало времени на развлечения. Тем временем мои однокурсники проводят время в клубах, ходят на светские вечеринки и водят новые машины, купленные для них родителями. У меня нет такой поддержки, но есть то, чего нет у других студентов. Я учусь в колледже не потому, что от меня этого ждут, а потому, что я за это боролась. Если в восемь лет я могла подметать деревенские улицы до мозолей на руках, то я, безусловно, способна трудиться всю ночь, в сотый раз переписывая сочинение, пока не доведу его до совершенства. Эти мозоли тоже сослужили мне хорошую службу.
Возможно, я не умнее других и не обладаю их преимуществами, но я знаю, что способна перегнать их в учебе, и сделаю это. Именно этот последний шаг, когда вы уже истощены, и имеет решающее значение. «Упрямый бык», — называла меня мама, но я предпочитаю «целеустремленный».
Как и многие вещи в жизни, это просто зависит от контекста.
Единственный мой отвлекающий фактор — это Роб. Он — военный, одновременно учится на юридическом факультете и работает в Министерстве юстиции. Мы познакомились на торжественном ужине в Институте изучения дипломатии. Мы поговорили совсем немного, но я произвела на него впечатление тем, что могу изъясняться на мандаринском и русском языках. Потом Роб написал мне на электронную почту и пригласил встретиться в «Секвойе» — модном ресторане на берегу реки Потомак.
За ужином я узнаю, что в свои двадцать с небольшим Роб уже написал книгу. У него есть работа, красный спортивный автомобиль и собственная квартира. И хотя мы совершенно разные, есть некоторые очень важные для нас вещи, которые нас объединяют. С самого детства на нас обоих возлагали непомерные обязанности, мы выросли среди лошадей, имели миссионерский опыт и понимаем ценность тяжелой работы. Внешне Роб не совсем в моем вкусе, но он невероятно милый, и уж точно, что в интеллектуальном плане я нашла свою пару.
После полутора месяцев настойчивых ухаживаний с его стороны и благопристойного уклонения с моей у нас происходит близость. Мне нравится быть с ним, но каждый раз, когда мы занимаемся с ним сексом, я испытываю сильную боль. Когда я вздрагиваю, Роб, в отличие от других моих парней, которые просто не обращали на это внимание и продолжали делать свое дело, останавливается и спрашивает, что случилось. Я говорю ему, что все в порядке, что я всегда испытываю боль во время полового акта, но Роб отказывается принимать это объяснение. Это неправильно, говорит он мне. Это ненормально.
С его терпением и заботой я начинаю лучше понимать свое тело и свои желания. Постепенно я замечаю, что начинаю реагировать на интимные отношения по-новому. Он открывает мне чудесный мир куннилингуса, который дедушка называл грязным. Я узнаю, что моему телу это просто необходимо для того, чтобы не испытывать боли. В конце концов секс превращается в по-настоящему приятное занятие.
Роб становится моим спутником, другом и любовником, но я по-прежнему держу от него в тайне некоторые подробности моей прежней жизни. Но через примерно полгода отношений он начинает задавать все более прямые и настойчивые вопросы о моем прошлом. Его родители, адвентисты седьмого дня[46], хотят больше узнать о девушке, с которой встречается их сын.
Большинство людей удовлетворяются моим заранее подготовленным ответом: «Мои родители были внеконфессиональными христианскими миссионерами и волонтерами». Но Роб чувствует, что я чего‑то не договариваю. И я решаюсь. В конце концов, он — мой друг, и он мне ближе, чем кто‑либо, с кем я встречалась с тех пор, как покинула Семью.
После того как я, наконец, все ему рассказываю, Роб изучает историю вопроса о «Детях Бога» и находит толстый правительственный файл, полный различных теорий заговора, о которых я никогда даже не слышала. Как сотрудник Министерства юстиции, он совершенно выбит из колеи, кричит на меня, обвиняя в компрометации его допуска к сведениям высокой степени секретности. Он даже решает связаться с правительством, чтобы сообщить о наших отношениях. Я плачу и уверяю его, что уже больше трех лет не состою в Семье. У меня нет планов внедрения в правительство ради Семьи или какой‑либо иной конспирологической схемы. И чем больше он кричит, тем больше я впадаю в прострацию. Конец отношений кажется неизбежным, и я съеживаюсь на кровати, одновременно испуганная и злая.
Когда мы встречаемся на следующий день, я готова к тому, что Роб со мной распрощается, но он совершает нечто совершенно неожиданное: притягивает меня к себе и крепко обнимает. А потом, попеременно пуская в ход то кнут, то пряник, он как военный следователь вытягивает из меня информацию о Семье.
Поначалу я не сдаюсь, ведь меня под страхом смерти учили держать в секрете все, что касается нонконформистских убеждений[47] и сексуальных практик Семьи. Я была уверена, что если проговорюсь, то силы Антихриста погубят меня или правительство бросит в тюрьму. Теперь‑то я, конечно, знаю, что все это неправда, но все равно для меня рассказывать о Семье равносильно предательству.
Но Роб, используя свои профессиональные навыки, вытягивает из меня все истории. Сначала я рассказываю о своих детских встречах с дядей Ти и дядей Стивеном, а затем перехожу к рассказам о Бенджи и дяде Джоне. Я плачу, мне ужасно неловко, и, пытаясь продемонстрировать ироническое отношение к своему прошлому, я перемежаю свое повествование шуточками.