Роба мои откровения приводят в ярость. То, что со мной случалось раньше, и у меня самой вызывало тяжелое чувство, но чаще всего я считала, что вся проблема заключается во мне, что это я недостаточно уступала Богу или жертвовала собой.
Роб объясняет, что если женщину вынуждают заниматься сексом с мужчинами, к которым она не испытывает влечения, это не любовь, а насилие. Согласно уголовному праву, вовсе не обязательно физически удерживать человека, чтобы это считалось изнасилованием. Склонение женщины к сексу посредством принуждения и страха перед наказанием также является изнасилованием.
Я вспоминаю о том, как это было в Семье. Мужчине не было необходимости применять силу, потому что женщина была обязана соглашаться на секс, если он ее попросит.
Пастыри никогда не говорили: «Занимайся сексом, когда тебя попросят, иначе будешь наказана». Давление было более тонким, подобно тому, что я испытала в Казахстане. Если я не хотела жертвовать своим телом и заниматься сексом с человеком, который мне не нравился, это было «симптомом» недостаточной преданности Иисусу и неуступчивости.
Я вспоминаю ту ужасную ночь с дядей Джоном и понимаю, что слово «изнасилование» никогда не приходило мне в голову. Теперь я называю вещи своими именами. Несмотря на то что он меня не удерживал, тем не менее психологически он вынудил меня заняться с ним сексом. Это было насилием. Даже если бы мне пришлось притвориться, что я этого хочу, это все равно было бы изнасилование. Даже если я оцепенела и не могла придумать, как сбежать, это было изнасилование. Я не кричала «Нет!» и не оказывала физического сопротивления, потому что, как и многие женщины, я с рождения воспитывалась быть покорной.
Теперь я понимаю, что Закон Любви был оправданной ложью о повиновении «воле Бога».
Я пытаюсь уложить в голове свою перевернутую с ног на голову картину мира и переработать собственные воспоминания с новой точки зрения.
Роб говорит, что ответы на свои вопросы я смогу найти у адвентистов седьмого дня. Его семья — люди самых строгих правил, и он тоже истинно верующий. Я слушаю, как он объясняет догматы своей Церкви, но чем глубже он погружается в нравоучения, тем больше я замечаю знакомую воинственную непримиримость. Его Церковь запрещает украшения и косметику, а также употребление мяса и алкоголя — не говоря уже о недопустимости секса до брака.
Он говорит мне, что хотел бы познакомить меня со своими родителями в качестве положительного примера здоровых, любящих, долгосрочных отношений. Тем не менее, несмотря на свою преданность Церкви, Роб объясняет, что он сбился с пути, и поэтому из уважения или страха он просит меня не рассказывать его родителям обо всем, что мы делаем. А мы и в самом деле едим мясо, пьем алкоголь и занимаемся сексом до брака. Но это недопустимо с точки зрения истинных адвентистов. Мораль Семьи в этом плане не страдает: все перечисленное у нас не возбраняется.
Поначалу я иду на поводу у Роба: прячусь, когда приезжают его родители, судорожно собираю по дому винные бутылки и упаковки от бургеров. Но в то время как одна часть меня воспитана быть уступчивой, другая бунтует. Я не хочу попасть в очередную ловушку. Я люблю Роба, но разве он не пытается тоже навязать мне свои убеждения? В конце концов, не для того я боролась за собственную независимость, чтобы снова таиться или спрашивать разрешения. Я разрываюсь между разумом и сердцем.
И вот однажды я поняла, что совершила классический шаг, начав встречаться с мужчиной, напоминающим моего отца: учитель, проповедник, хорошо ладит с людьми, вырос с лошадьми, уверен в себе и властен, обладает взрывным характером. Ну конечно, так и есть! Ощущение защищенности и интеллектуальный авторитет, которые когда‑то привлекли меня к нему, начинают ощущаться как грубые веревки на голой коже. Ни страх, ни любовь не являются достаточным стимулом для того, чтобы оставаться связанной. Поэтому я решаю закончить наши романтические отношения, сохранив только дружеские.
Глава 29Никогда не сдавайся
На рождественские каникулы я уезжаю в Монтерей. За то время, пока я была в университете, тут произошло много перемен: тетя Мадлен перевезла бабушку в местный дом престарелых, семья мамы тоже переехала сюда. Так что теперь Монтерей превратился в небольшой эпицентр семьи. С нами нет только Нины. Она решила остаться в Семье и переехала в Дом в Портленде. Ей шестнадцать, и она уже достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения.
День благодарения я провожу с дедушкой и Барбарой, а на Рождество останавливаюсь в Монтерее, в доме тети Мадлен.
За бокалом вина я говорю маме, что изучила Священное Писание в его первоначальном контексте, и признаюсь, что больше не верю дедушкиным учениям о том, что Библия оправдывает и флирти-фишинг, и то, что женщины не могут отказываться от секса. Я наблюдаю за реакцией, но выражение ее лица не меняется.
Наконец я решаюсь рассказать ей о том, о чем раньше не решалась, — что происходило со мной в Семье. Я пытаюсь доказать ей, что принуждение к сексу является изнасилованием. Маме становится заметно некомфортно, она прячет глаза и нервно теребит в руках носовой платок. Хоть она и ушла из Семьи почти пять лет назад, но до сих пор не готова расстаться с главным постулатом: «Любовь — это все, что тебе нужно. Все, что делается с любовью, чисто и хорошо пред Богом».
После долгой паузы она говорит: «Послание было правильным, просто исполнение подкачало».
Что?! Что она говорит?! Подавляя желание закричать, я делаю глубокий вдох и пытаюсь спокойно донести до мамы свою точку зрения. И чем дольше я говорю, тем больше мой гнев сменяется жалостью к маме. Я размышляю:
Если бы я прожила всю свою взрослую жизнь и отдала все за то, что оказалось ложью, захотела бы я заглянуть этой реальности в глаза? Или было бы легче жить, обманывая саму себя?
В конце концов, я высказала то, что думаю, а принять или не принять мое мнение — мама решит сама.
Возвратившись в Джорджтаун, я по-прежнему ломаю голову над нерешенными вопросами своего собственного религиозного воспитания. Что было правдой, а что ложью?
Мой разум сопротивляется последнему шагу — я не могу отречься от дедушки. Ну хорошо, размышляю я. Возможно, он ошибался. С самого зарождения христианства многие люди и церкви неверно истолковывали Библию. Это не делает их плохими людьми, они просто заблуждались.
После ухода из Семьи я намеренно избегаю общения с действующими и бывшими ее членами. Я не захожу на сайты бывших адептов, не присоединяюсь к онлайн-группам и даже не пытаюсь найти старых друзей. Вновь оказаться в ловушке религиозных споров или быть втянутой в водоворот гнева и горечи для меня было бы невыносимо. Лишь периодическое общение с братьями и сестрами, которые все еще находятся в Семье, позволяет мне быть в курсе новостей.
До меня доходил слух, что Давидито — принц, образцовый ученик, превозносимый дедушкой как один из последних пророков Последнего Времени, который, как описано в Книге Откровения, должен был призвать огонь на Антихриста — покинул Семью.
Какое‑то время о нем ничего не было известно, а потом как гром среди ясного неба — заголовки на новостных сайтах: «Двадцатидевятилетний Давидито нанес смертельные ножевые ранения своей бывшей няне, после чего застрелился сам».
В это невозможно поверить. Семья всегда гордилась тем, что у нее самые лучшие молодые люди в мире — уравновешенные, зрелые, счастливые и целеустремленные. А такая жестокость кажется слишком ужасной, чтобы быть правдой.
Подробности этой жуткой истории я узнаю из газет. Давидито пригласил свою бывшую няню на ужин. После ресторана они поехали в его квартиру, где он ее и зарезал. Потом сел в машину и уехал в небольшой городок, где и застрелился. Но перед этим он снял видео. На нем он говорит о том, что его мать — Маму Марию — необходимо остановить. Он планировал позвать на ужин именно ее, но та вместо себя прислала няню. Он считал их обеих виновными в том, что происходит в Семье, поэтому решил привести свой план в исполнение.
В открытом письме к Семье он обвиняет свою мать и нянь в многолетнем сексуальном насилии. «Что‑то нужно делать с этими растлителями малолетних, — пишет он. — Потому что только тогда мы сможем почувствовать какое‑то подобие справедливости». Эти слова для меня — как удар в грудь.
С детства меня учили не принимать и отвергать все те гадости, которые писали о дедушке. Но читая описание Давидито своей жизни в дедушкином доме, я слышу набат правды. Эти факты невозможно отрицать, и я чувствую, как завеса благочестия спадает.
И вот как ответила на это Семья: «Эта ужасная история еще раз свидетельствует о том, как низко может пасть человек, если покидает Семью и восстает против Бога. Это доказывает, что без веры мы все лишаемся защиты, так что не позволяйте Дьяволу вызывать у вас сомнения даже на минуту».
Но сейчас это звучит как пустая болтовня.
Впервые я прихожу к осознанию того факта, что мой дед был глубоко порочным и развращенным человеком. Насколько же травмированным должен был быть Давидито, если он был убежден, что это его единственный выход? Я не могу согласиться с убийством, но я скорблю по грустному, загнанному в ловушку молодому человеку, которого я пыталась развеселить в московской квартире целую жизнь назад. Мне очень жаль Давидито и как маленького мальчика, травмированного годами жестокого обращения, и как молодого человека, который считал, что единственный выход из этого кошмара — смерть. Ах, если бы только кто‑то мог ему показать иной путь освобождения от травм прошлого.
Я вспоминаю свой ранний сексуальный опыт и то болезненное чувство, возникающее всякий раз, когда взрослые прикасались ко мне с сексуальным желанием, вторгались в мое личное пространство, принуждали заниматься сексом. Это, безусловно, травма. Можно ли это назвать жестоким обращением с ребенком? По определению общества — конечно. Но чей стандарт нравственности правильный? Дедушка приводил в пример те страны, где брачный возраст составляет двенадцать лет. И это, по его мнению, служит подтверждением его взглядов.