Во-вторых, убежденность в том, что травма не обязательно должна остаться со мной навсегда. Исцеление возможно, и я собираюсь выяснить, как к этому прийти. Я верю, что мы живем не для того, чтобы страдать. Жизнь нам дана для того, чтобы развиваться — найти способ исцелиться и быть счастливыми и цельными, несмотря на боль, с которой мы сталкиваемся.
В-третьих, это осознание того, что я не беспомощна; я всегда могу действовать. Надо изменить свое отношение к происходящему, сосредоточив свое внимание на чем‑то хорошем.
Вооруженная этим, я встаю на путь исцеления. Понимаю, что, скорее всего, он будет непростым и долгим, но сделать это необходимо.
Моим родителям потребовалось больше десяти лет, чтобы признать свою неправоту и извиниться передо мной за то насилие, которому я подвергалась в Семье. Оказывается, они всегда приходили в ужас от любых обвинений СМИ в адрес Семьи в жестоком обращении с детьми. И они считали себя любящими, богобоязненными родителями, делающими все, что в их силах, чтобы воспитать благочестивых детей.
Сейчас папа извиняется передо мной и другими старшими детьми за жестокие побои и наказания, которые мы получали в детстве. Кто‑то из нас его прощает, а кто‑то нет.
Его так воспитывали, и он до сих пор во многом от этого страдает. Отец никогда не учился в средней школе, нигде постоянно не работал и не может разорвать замкнутый круг психологии бедности. Они с Марией, прожив вместе шесть лет, развелись, так что теперь он — пожилой человек без постоянного источника доходов, живет с четырьмя маленькими детьми в автофургоне. Но он по-прежнему свято верит в то, что Бог никогда не оставит его и не лишит Своей милости. Он все так же крепко держится за Библию и Иисуса, но уже с более традиционных позиций. Можно сказать, что у его младших детей более мягкий и любящий отец, чем тот, с которым выросли мы.
Маме тоже потребовалось время, чтобы проанализировать свою жизнь и понять, что ее давно лелеемые убеждения были ошибочными и вредными для ее детей. Смерть Давидито встряхнула ее и помогла переосмыслить ситуацию.
Ей тоже было непросто найти слова, чтобы извиниться передо мной и моими братьями и сестрами. «Я очень сожалею о том, что с вами случилось. Мне горько думать о том, что происходило в Семье. Теперь я вижу, что многое из этого было действительно неправильным», — говорит она.
Несмотря ни на что, я восхищаюсь ею за то, что она смогла создать для себя новую жизнь после того, как в свои пятьдесят покинула Семью. На это решаются очень немногие из старшего поколения и уж тем более мало кто отважился получить образование в этом возрасте. Она поступила в университет, получила степень магистра и теперь работает редактором.
Когда она решилась уйти от папы и Семьи к Ивану, ее мать сказала ей: «После того как я развелась с твоим отцом, каждый раз, когда я бралась за что‑то новое и достигала своей цели, это давало мне силы сделать следующий шаг. То же самое будет и с тобой».
Слова моей бабушки оказались справедливыми для нас обеих.
Моя мама умна, любит учиться и приветствует перемены. Она с энтузиазмом относится к жизни, новым знаниям и новым вызовам, не оглядываясь на возраст. Эта открытость к обучению позволила нам в последние несколько лет развиваться вместе. Я делюсь с ней психотерапевтическими методами, которые помогли мне, и она использует их для собственного исцеления. Мы ведем честные разговоры о том, что произошло в Семье, и о наших новых перспективах. Так что никогда не бывает слишком поздно.
А тем временем Семья постепенно рассыпалась. В 2010 году Мама Мария отменила обязательное совместное проживание, фактически распустив Семейные Дома. В течение сорока лет «детей Бога» призывали не думать о будущем, а «быть как цветы и птицы, которые не сеют и не жнут», не откладывать деньги — ведь Бог будет всегда заботиться о них. Многие бывшие члены Семьи, которым уже за семьдесят, вынуждены жить на скудные пособия по социальному обеспечению в жилых автофургонах. Немногим лучше смогли приспособиться к жизни в Системе молодые люди, рожденные в Семье, — кто‑то смог получить образование, найти работу. Но многие продолжают бороться с чувством неполноценности, вызванным отсутствием образования.
С годами все больше моих братьев и сестер вместе со своими семьями оседают в Техасе. Большинство из них не решается покинуть Семью, хотя формально ее уже нет. Они до сих пор придерживаются убеждений и правил Семьи, в то время как другие вернулись к более традиционным церковным верованиям и смеются над радикальными доктринами Семьи. Лишь немногие встали на самый трудный путь критического мышления, вооружившись готовностью признать, что все, во что они верят, может оказаться ложью.
Однажды я поймала себя на мысли, что начала свою жизнь как старушка. У меня украли детство и юность, и к семнадцати годам мне казалось, что я знаю все и обо всем. Но, по словам Альберта Эйнштейна, «чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как многого я не знаю». После ухода из Семьи мир предстал передо мной как огромный парк развлечений, наполненный неограниченными знаниями и опытом. Обладая бесконечными возможностями, я с каждым днем становлюсь моложе.
И хотя я до сих пор разгребаю последствия своего пребывания в Семье, я искренне благодарна за все, через что мне довелось пройти. Без этого опыта я не достигла бы того, что имею сейчас.
Все обернулось мне во благо, но далеко не автоматически. Мне пришлось принять сознательное решение обратить произошедшее в свою пользу и, проработав собственные травмы, обрести личную силу.
ЭпилогЯ владею собой
Я твердо ставлю обе ноги в туфлях на высоком каблуке на ступеньку, ведущую на сцену TED [48], и замираю, чтобы сделать глубокий расслабляющий вдох. «Ты можешь это сделать», — тихо повторяет мое сорокаоднолетнее «я». Но одновременно в моей голове звучит испуганный детский голосок:
Не делай этого! Ты хранила эту тайну почти два десятилетия. Выйдешь на эту сцену и расскажешь свою историю, и пути назад уже никогда не будет. Они сотрут тебя в порошок!
Но я стараюсь его не слушать. Просто в качестве поддержки мысленно обнимаю своего внутреннего ребенка и делаю еще один глубокий вдох.
Мне действительно невероятно сложно решиться на публичную исповедь, тяжело вспоминать и уж тем более говорить о том, как жестоко со мной обращались. К тому же я против того, чтобы меня жалели или думали: «Что за странное существо из деструктивного культа? Бедняжка, должно быть, она так страдала».
Но я должна рассказать эту историю, какой бы болезненной она ни была. В течение почти двадцати лет, прошедших с тех пор, как я покинула Семью, мне удавалось держать свое прошлое в секрете ото всех, кроме горстки людей. А теперь я хочу, чтобы все видели не жертву, а сильную и счастливую женщину, ту, которую я сама слепила.
Все эти два десятилетия я размышляла над тем, что изначально пошло не так. Искренне желая стать совершенными учениками Христовыми, мои родные создали целое человеческое сообщество.
Но как могли люди, утверждавшие, что слышат голос Бога, и посвятившие всю свою жизнь служению человечеству, причинить столько вреда своим детям?
Я понимала, что мой дедушка совершал ошибки, типичные для гуру. Он окружил себя подхалимами и соглашателями. В первую очередь это относится к его второй жене — Марии, — которая поощряла его самые абсурдные и развратные помыслы. Он изолировался от всех, кто мог бы усомниться в истинности его учений, в том числе — от собственных детей.
Он применял изощренные методы, типичные для тоталитарных политических систем, вроде самодоносов и общественного одобрения или порицания, чтобы манипулировать жизнью своих последователей «для их же блага». Таким образом, он сеял зло среди тысяч своих адептов, в том числе бесчисленного количества детей. И выдавал все это за открывшуюся ему Божественную истину.
Он делал ставку на ментальность «мы против них», чтобы изолировать своих последователей от внешнего влияния, и приучал их не доверять людям Системы и отвергать любые противоречащие его учению точки зрения. Он добивался того, чтобы члены Семьи не имели материального достатка и всегда оставались экономически зависимыми от группы.
И, конечно, он не был новатором, каким я когда‑то его считала. Он просто-напросто использовал убеждения и взгляды, существовавшие в обществе, но придавал им свой особый колорит. Некоторые из этих жизненных принципов — начиная от порабощения женщин, полигамии и заканчивая телесными наказаниями и свободным сексом — до сих пор встречаются в некоторых слоях нашего общества.
Тщательно анализируя эти идеи, я смогла разобраться в том, как моему деду удалось получить такую власть над людьми, но мне все еще нужно было добраться до сути — отыскать гнилое семя, превратившее добрые намерения в зло.
Отчасти это было важно для меня потому, что, беседуя со своими «нормальными» друзьями, я начинала замечать, насколько широко распространено во всех слоях общества сексуальное насилие над женщинами и детьми. Это не афишируется, и даже кажется, что на это явление почти не обращают внимания. А скорее всего, не говорят об этом потому, что слишком боятся посмотреть правде в глаза.
Но только не я!
Передо мной чистый лист бумаги и ручка. Я рисую круг и в центре его пишу: «Осознание». Я — сознательное существо.
Потом вокруг этого круга появляется еще один — «Тело». Я владею своим телом. Это мое право.
Говоря юридическим языком, мое тело — это моя собственность. Правда, некоторые люди возмущены формулировкой «собственность» в применении к человеческому телу. Они считают, что это унижает природу тела. Для меня же это обозначение вносит мгновенную ясность.
Как юрист я понимаю, что термин «собственность» применяется не только к неодушевленным предметам или земле. Собственность — это все, что имеет ценность, материальную или нематериальную.