Наверное, так отчаянно не чувствует себя даже птица, посаженная в клетку. Так безнадёжно, с залитой паникой ушами, глазами.
– И не надо так нагружать нервную систему. Сейчас я успокою твой пульс. Наблюдай.
Наверное, это не страшно – лежать, распластавшись между чужих мужиков. Не страшно, когда держат за шею, не страшно ехать в неизвестность, но ей было как никогда страшно. Пульс, однако, подчиняясь чужому воздействию, вдруг принялся замедлять удары. Уже не «бух-бух-бух» три раза в секунду, но «бух» дважды, затем – один раз в секунду. Внутри неё затихал шторм.
По какой-то причине она не пыталась встать именно сейчас, но наблюдала то, чего никогда не испытывала раньше – кто-то другой рулил внутри неё процессами. Невозможно. Такое ведь невозможно?
Прошло с полминуты, может, чуть больше. Сердцебиение в норме, на висках высыхает испарина; рука всё ещё лежит на её шее. Почему она не трепыхается? Напряжение не исчезло, оцепенение внутри колоссальное.
– Молодец. Так лучше, – констатировал нейрограф. – Давай знакомиться, Ангел?
Вот тут она дёрнулась.
– Почему вы все… называете меня Ангелом?
– Таким образом зашито твое имя на энергии. Именно так желала называть тебя мама. А не так, как записано в паспорте. Мы читаем напрямую.
– Отпустите меня!
– Да поздно уже бежать. И некуда. – Ассистент похлопал её по ноге.
– Я тебя сейчас из машины выкину, – огрызнулся док, на чьих коленях Лика лежала головой. – Не напрягай мне девушку.
Дэн обернулся на секунду, бросил взгляд на «пленницу», после принялся о чём-то тихо переговариваться с водителем.
Рука на шее. Согревающие пальцы. Тепло ног через ткань джинсов; мягкая аура. Почему-то теперь она хорошо слышала только дока, остальные будто потерялись. Отдалились.
– Чтобы нам с тобой наладить взаимодействие, давай, почувствуй меня, – произнес он тихо.
– Я не умею. – Ей, наверное, нужно бороться. Пытаться бежать – ну и что, что согласилась по своей воле? Но борьба отчего-то происходила внутри неё самой, и это сражение уже обессилило.
– Ты раньше не пробовала. А теперь умеешь. Я хочу, чтобы ты посмотрела на мои намерения в отношении тебя.
– Как?
– Ты поймёшь.
И она попробовала. Потянулась в сторону незнакомца, чью руку теперь чувствовала кожей, как горячее клеймо, коснулась его мысленно. Разрешила ему дотронуться до себя. И сделала длинный выдох… Её окутало нефизически чем-то очень ощутимым, невидимым, но реальным. Теплотой, добротой, мягкостью. Как будто взяли на руки ласковые ладони, укутали одеялом, прижали к груди. Как будто этот кто-то никогда не допустит беды, как будто ценнее неё в этих руках никого никогда не было. Больше того, она ощутила чужой отклик удовольствия от контакта, взволнованную дрожь, рябь. Удивление незнакомца, не ожидавшего получить от их слияния наслаждение. Его аккуратность, тактичность, бережное к ней отношение.
Анжела открыла глаза. Думала, иллюзия пропадет, отступит, но док, чьё лицо тонуло во мраке, смотрел прямо на неё. И глаза его отражали то же самое – желание её защитить. Больше – желание быть для неё всем.
Она опять зажмурилась. Нет, никогда во время касаний мужчин, их ласк и тому подобного она не ощущала чувства партнера. А теперь – да. Хотя безымянный нейрограф ей даже не партнёр. Но его внутренние касания дарили ей наслаждение, постепенное сближение заволокло разум дымкой. Теперь ей было всё равно, что она лежит в незнакомой машине на заднем сидении, в эту минуту стало безразлично, куда именно держит путь авто. Всё потерялось, кроме него. Ей думалось: «Это как обнимать кого-то, только не наяву. И чувства испытывать настоящие». Аура незнакомого человека, вдруг показавшегося ей совсем не чужим, дала ей столько, сколько не давало ни одно другое прикосновение. Наверное, только мать её обнимала вот так, сердцем. Да и как сравнивать с матерью? А другие мужчины – никогда. С ними она постоянно вопрошала себя о мыслях в их голове, о том, взаимны ли чувства? Кто ощущает больше – он или она? А тут…
Она не хотела, не могла от него отлипнуть. Его невидимые пальцы, ладони, мягкость, его способность укрывать её целиком… И Лика вжалась в него с полным доверием, с желанием погрузиться в него целиком. И наградой ей стала волна обожания. Не как триумф или довольство, но как настоящий оргазм, как экстаз от полного проникновения. Нутро дока отреагировало настолько мощно, что Анжела вдруг поняла – именно так влюбляются. Именно так, как сейчас, а не так, как в книжках – по словам, взглядам или внешности. Совершенно неуместная и совершенно правдивая мысль. Она открылась целиком сразу такой, какая есть, без масок – он бережно принял ей такой. И теперь она желала обнимать в ответ его…
– Я вижу, вы поладили, – раздался с переднего сиденья голос Дэна. – Аж салон трещит искрами.
– Не завидуй.
Док чуть заметно улыбался. И он впервые сместил руку и погладил Лику по щеке. Жест этот показался ей куда интимнее, нежели прямое касание языком клитора.
Она отчаянно боялась, что то невидимое, что случилось между ней и нейрографом уйдёт, что это была лишь необходимая процедура расслабления, но связь осталась. Незримая и такая же мощная. Это странное единение пропитало их обоих. Казалось, двинься один – и ощутит другой; полное отзеркаливание. Он смотрел в её душу, она – в его, закрыты её глаза или открыты. А ещё думала, что Дэн проник глубоко. Дэн по сравнению с тем, что сделал с ней этот человек, вообще в неё не проникал.
И ни за что теперь она не отказалась бы от лежащей на её шее руки.
(Daniel Di Angelo – Drive you insane)
Десять минут, пятнадцать, двадцать? Машина куда-то рулила. Сворачивала, изредка тормозила на светофорах, а после, покинув городскую полосу, перестала. Набрала скорость. Анжела балдела. Она уже перестала себя спрашивать о том, что до́лжно было бы делать в подобной ситуации, ей никогда не было так хорошо, как теперь. Просто с ним вдвоём.
В какой-то момент док отнял руку, посмотрел на часы на запястье, и в тусклом свете она успела различить тату на фаланге его большого пальца – змейку.
Змеи ведь во все времена являлись символами врачевания. Наверное, поэтому. Змея сворачивалась кольцом, почти восьмёркой, и рисовала своим телом фигуру «недобесконечности».
Рука вернулась «на место».
Её «жарило» от его касаний. Лика никогда не думала, что просто лежащая на тебе ладонь может давать так много, может в прямом смысле затуманивать весь остальной мир и собственный разум, заставляя фокусироваться только на ней. На мужских пальцах, на каждой точке кожи, которой они касались.
Качка убаюкала всех. Водитель и так не смотрел никуда, кроме дороги; голова Дэна лежала на подголовнике. Видимо, зона начала перехода не так уж близко. Ассистент, отвернувшись в сторону окна, тоже дремал.
Только она. Только док. И их собственный мир.
Лика хотела, чтобы рука сдвинулась, – отчаянное, жадное желание. Почему-то ей до дрожи хотелось ощутить эту руку где-нибудь ещё, где угодно. На плече, например, на груди, на животе. Уже глупо себя спрашивать, откуда эти желания, бесполезно. Логика, наверное, осталась в отеле, в том номере, от которого она вернула ключи, – дальше наитие, чувства, интуиция.
Может, он почувствовал, а может, хотел этого сам (ей показалось второе), но док вдруг исполнил Ликину мечту – погладил её лицо пальцами. Очень осторожно, очень нежно, почти по-отечески. И ей вдруг стало ясно, что отнюдь не она ведёт эту партию, что любую партию всегда будет вести он. Что он сильнее, чем ей казалось, «выдержаннее», надежнее. Хотя куда уж больше положительных качеств? Она и в имеющиеся, кажется, влюбилась, как пятиклассница.
Её погладили по щеке как фарфоровую статуэтку – осторожно, бережно, и, если бы не горячая волна со стороны дока, Лике бы казалось, что у него и есть те самые «почти отеческие чувства». Просто «докторские» – позаботиться, защитить. Но нет. Что-то в переплетении их энергий заводило его сильно, и она физически ощущала, как надежно он держит себя, как тестирует за последние минуты самоконтроль.
И всё же рука…
Когда он коснулся её губ, будто проверяя их мягкость, желая уловить жар её дыхания, по Анжеле впервые прошла волной дрожь. По груди, по всем мышцам спины, даже по мозгу. И док улыбнулся, приложил палец к своим губам, глазами сообщил – «мы будем играть в это тихо».
Он гладил её – она молчала, хотя очень хотелось застонать. Хотя бы замычать. Ласкал её шею, перешёл к ямочке между ключицами, и Лика ощутила, что её дыхание становится всё тяжелее, а низ живота – всё требовательнее. Боже, это всего лишь палец, но в этом пальце был сосредоточен секс в чистом виде. Док излучал наслаждение – она напитывалась им как губка. Зачем она позволяет это? Хуже – зачем она мечтает об этом? Но ей никогда не было так хорошо, как теперь. Один-единственный момент во Вселенной – другие попросту не существуют.
Когда мужская ладонь, сдвинувшись, невесомо накрыла её грудь, сосок тут же поднялся, как часовой, ему не помешала даже чашка лифа. Губы пришлось прикусить. Док, конечно, поиграет, он не позволит себе слишком много; Анжела была в этом уверена, и уверенность эта перемешивалась с досадой. Ему, наверное, не позволено, не положено должностью; может быть, это тоже карается, как ранее говорил Дэн…
Дэн спал; машину всё больше трясло на неровных дорогах. Поворочался ассистент. Лика не могла унять желание соединиться с тем, на чьих коленях лежала. Сама не знала каким образом, как. Казалось, она пьёт его энергию, дышит ей, и чем больше дышит, тем больше ей хочется. Глубже, сильнее и плотнее.
Рука переместилась на живот, погладила вокруг пупка.
«Здесь он остановится, – думала она. – потому что это игра». Потому что субординация. Она могла трассу прорисовать там, где её касался чужой палец. Чувствовала себя топографическим полотном с отметинами. Если прочертить линию от «старта» до «финиша», то можно будет кидать кубики…