Она распорядилась разместить «девочек» в построенных для них хижинах в дальнем конце пляжа, а сама осталась на борту «Чуда» в обществе Гаитике, капитана Соленого, Бонифасио Кабреры, дона Луиса де Торреса и парочки телохранителей. Нельзя сказать, что девицы ей так уж мешали, но, тем не менее, ее явно раздражало их присутствие, идущее вразрез с понятиями о приличиях.
— Вот и снова мы принесли в этот земной рай корысть и порок, — посетовала она в одну особенно жаркую ночь, прислушиваясь к приглушенным крикам очередного скандала, доносившегося со стороны борделя. Звуки едва долетали до корабля, почти заглушенные рокотом волн. — Игра, пьянство, шлюхи, болезни — все это мы несем с собой, где бы ни появились. Вспомните, как мы ругали за это Колумбов, а теперь и сами делаем почти то же самое.
— Дать людям пару месяцев заслуженного отдыха — еще не означает принести в рай корысть и порок, — возразил Луис де Торрес. — Когда мы отчалим, все здесь станет по-прежнему.
— Пока сюда не придут другие, и тогда опять начнется все то же самое. И однажды настанет день, когда новый мир ничем не будет отличаться от того старого, на пороки которого мы не устаем жаловаться... — она долго молчала, глубоко задумавшись, а потом, наконец, решилась спросить: — Как вы думаете, что будет, когда закованный в цепи адмирал предстанет перед королевой?
— Понятия не имею, но хотелось бы мне посмотреть на это зрелище.
— Почему?
— Потому что адмирал принадлежит к тому сорту людей, которых я больше всего ненавижу: пресмыкается перед сильными мира сего и вытирает ноги о нижестоящих. Он попытается представить себя невинной жертвой козней завистников, но при этом честолюбие будет толкать его к бунту. А король с королевой не из тех, кто миндальничает с мятежниками.
— Он вернется на Эспаньолу?
— Сомневаюсь. Когда правителю предстоит принять трудное решение, он обязан сделать правильный выбор, даже порой вопреки личным симпатиям. Возможно, Изабелла и Фердинанд и простили бы адмирала, но король и королева — никогда.
— Как же, наверное, трудно быть монархом и при этом оставаться человеком!
— Как говорил мой старый учитель Флориан де Толоса, «корона не только давит на лоб, но и сжимает сердце... если оно есть, конечно».
— У доньи Изабеллы есть сердце, — заявила немка.
— Может быть, — согласился Луис. — Но это, прежде всего — сердце христианки, и единственная любовь, которую оно признает — любовь и сострадание к христианам. Евреям в этом сердце нет места.
— Вы судите слишком сурово. Как всегда.
— Слишком сурово? — удивился Луис. — А вас не удивляет, что дикари-идолопоклонники, о которых она до недавнего времени ничего не слышала, ей дороже, чем люди, которые неоднократно доказывали на деле свою безмерную любовь к Кастилии и во многом способствовали ее величию — как мы, евреи? В чем, скажите, разница между язычником и евреем? В том, что первый поклоняется каким-то деревяшкам, а второй — Богу своих предков? И этой причины оказалось достаточно для столь несправедливого отношения? Чтобы одних принимать с распростертыми объятиями, а других чуть ли не с собаками гнать с родной земли?
— Вы ведь прекрасно знаете, что дело не только в каких-то деревяшках или древних богах. Корни этой проблемы уходят намного глубже. В первую очередь, здесь замешаны экономика и политика.
— Как же был прав мастер Флориан де Толоса: «Корона сжимает сердце». Видно, она сжала его с такой силой, что превратила в камень.
Донья Мариана долго раздумывала, что же ответить, и указала в конец пляжа, в сторону огней борделя, сказав:
— Если даже мне, всего лишь владелице небольшого корабля с горсткой людей под командованием, и то приходится принимать решения, идущие вразрез с моими убеждениями, то как я могу осуждать ту, что правит огромной империей и несет на своих плечах столь тяжкий груз? Мне остается лишь ее пожалеть.
— Пожалеть королеву? — поразился дон Луис де Торрес. — Сколько лет я вас знаю, и вы не перестаете меня удивлять. Вы просто непостижимы!
— Почему же?
— Потому что вам, затравленной злобным мужем, приходится скрываться на этом Богом забытом острове, в обществе шлюх и пьяниц, даже не зная при этом, жив ли еще человек, которого вы любите. А вы заявляете, что вам жаль королеву Испании! Разве это не удивительно?
Ингрид Грасс, бывшая виконтесса де Тегисе и владелица острова Гомера, недоуменно взглянула на собеседника и неожиданно коротко рассмеялась.
— Да, это и впрямь невероятно, — согласилась она. — Но вы знаете, почему я на самом деле жалею королеву? — она лукаво прищурилась. — Потому что у нее никогда не было и не будет возможности встретить Сьенфуэгоса.
12
— Море!
— Это и есть море?
Сьенфуэгоса удивил презрительный тон старухи.
— А что такое? Тебе не нравится?
— Я ожидала чего-то другого, — Ку задумчиво почесала жидкие седые волосы и нехотя добавила: — Я столько лет слышала о море, а оказалось, что это просто вода.
— А чего еще ты ожидала?
Туземка села на камень и стала наблюдать, как маленькая Арайя бегает по мягким волнам, отдающим ей почтительную дань, а когда освободилась от груза почти пустой корзины, подняла голову и посмотрела на Сьенфуэгоса.
— Я думала, что увижу черепах. Много черепах!
— Они здесь, под водой.
— И на кой мне черепаха под водой? — спросила старуха. — Над моим гамаком висело три панциря. Проснувшись, я смотрела на них и вспоминала троих своих мужей. Но черепаха под водой, которую я не вижу, ни о чем не напомнит.
— Может, ночью они выползут на берег откладывать яйца... — слегка раздраженно предположил канарец.
— По ночам я сплю. Не нравится мне ночь. Если они выходят по ночам, для меня это всё равно, что вообще не выходят, — она немного помолчала и спросила: — А где горы?
— Какие горы?
— Морские.
— В море нет гор.
— Так пусть это море катится куда подальше! — воскликнула она. — И гор здесь нет, и черепах не видно. Какой в нем вообще прок?
— Можно рыбу ловить. И плавать.
— Я могу поплавать и в ручье у дома. И рыбы там полно... — она снова поскребла голову и нехотя добавила: — Так много воды в одном месте мне кажется бесполезной растратой.
— И что, оно совсем тебе не нравится, не кажется красивым?
— Мне больше нравятся цветущая табебуйя, олени или высокие горы. А тебе разве нет?
Сбитый с толку Сьенфуэгос пришел к выводу, что бесполезно пытаться убедить человека, который этого не желает, и когда он уже собрался забыть про этот бессмысленный спор, голос Арайи окончательно его добил.
— Оно же соленое! — вскрикнула девочка, сплевывая воду изо рта. — Какая гадость!
— Ну да.
— Соленое? — в замешательстве повторила Ку. — Так что же, из него еще и пить нельзя?
— Видишь ли...
— Ни слова больше, — уверенно произнесла старуха. — Что есть, то есть... Идем?
— Куда?
— Как это куда? Боги заверили, что мы придем к морю, а потом Арайя отправится в дальние страны, где станет важной персоной, — она снова схватила корзину. — Ну вот, мы у моря. Идем дальше.
— Но как? По воде нельзя ходить.
— А мы пойдем по камням.
— Ты что, не понимаешь? Это не ручей в твоей деревне. Море гораздо глубже. Мы утонем.
— Глупости!
— Ах, глупости? Так иди и убедись сама!
Недоверчивой и упрямой старухе не понадобилось повторять приглашение, она твердой поступью направилась по широкому пляжу, решительно шагнула в воду и продолжала идти, пока не скрылась в волнах.
Сьенфуэгосу пришлось броситься ей на помощь, он схватил кашляющую и плюющуюся старуху под руки и вытащил на песок.
— Ну что, теперь ты мне веришь?
— Вот ведь вляпались! — возмутилась она. — И Арайя права — вкус у него отвратный.
Сьенфуэгос не знал — то ли сердиться, то ли смеяться, и в конце концов просто улегся рядом со старухой.
— Ты тоже не подарок! — бросил он. — И что теперь будем делать?
— Делай, что хочешь, — спокойно ответила она. — И Арайя тоже. А я возвращаюсь домой.
— Домой? — удивился Сьенфуэгос. — Мы шли почти целую неделю, а ты хочешь вернуться домой! Да ты свихнулась!
— Свихнулся тот, кто хочет пересечь такие глубокие воды... — заявила Ку. — Я уже стара, и лучше мне закончить жизнь там же, где она началась... — она немного помолчала и с горечью добавила, чуть не расплакавшись: — Может, ты и прав, и однажды мой народ вернется. А если не вернется, то я по крайней мере буду знать, что осталась последней и до самого конца не теряла надежду.
Сьенфуэгос кивнул в сторону девочки.
— А она? — поинтересовался он.
— Ты о ней позаботишься.
— С какой это стати?
— Потому что так велели боги.
— Твои мелкие бесполезные божки?
— Лучше уж мелкий бесполезный божок, чем большой и умелый демон, — ответила старуха, к которой явно вернулась прежняя выдержка. — Арайе предсказано величие. Будь с ней рядом, тогда, может, и на тебя упадет свет от ее звезды.
— Мне бы он пригодился, — признался канарец, бросив долгий взгляд на девушку, помчавшуюся вдогонку за юрким крабом. — Моей звезде, если она вообще светит, не следовало позволять мне путешествовать, надо мне было навсегда остаться на Гомере.
— А моя всегда светит над домом, — сказала Ку и с трудом поднялась на ноги. — Я ухожу.
— Вот так просто?
— А что еще нужно, чтобы принять решение уйти?
Она махнула на прощанье рукой девочке, с которой провела последние несколько лет, а та ответила, совершенно не удивившись. Согбенная индианка закинула корзину за спину и скрылась в густой чаще, обрамляющей пляж.
— Никогда не мог понять этих людей... — пробормотал Сьенфуэгос, почему-то разозлившись на самого себя. — Я могу с ними жить, выучить их язык, но так никогда и не пойму, о чем они думают. — Он повернулся к девочке. — И что будем делать? — громко спросил он.
— Ловить этих зверей, — просто ответила она. — Они бегают задом наперед, вот чокнутые!