— Что ты, Анюта! Я уже объелась вишнями.
— А где баба Христя и дед Тарас?
— Христя корову в поле погнала, а Тарас… вон он… — Катя кивнула в сад.
Тарас стоял на лестнице, почти скрытый красными от ягод ветками. Он не двигался, глядя на улицу. А по улице вдоль плетня шел в это время, прихрамывая, седоусый старик.
— Дед Максим идет, — весело прошептала Анюта. — Ну, если он сейчас деда Тараса увидит, смешной у них разговор произойдет! Понимаешь, Катюша, дед Максим тоже в пенсионерах числится, только стариком себя признавать не хочет. На все собрания ходит, советы бригадирам дает… А с дедом Тарасом они как кошка с собакой!..
Дед Тарас, видимо, надеялся, что Максим его не заметит. Так нет же, заметил! Остановился у плетня, постукивая палочкой о землю, и зашевелил усами, усмехаясь:
— Здорово, подполковник! — крикнул он.
— Здорово, хромой чертяга! — в тон ему ответил Тарас, не глядя на него и делая вид, что очень занят делом.
— Я чув, будто ты повышение получаешь?
— Это какое же повышение?
— Будто обжаловал ты свою судьбинушку горькую, что не пристало тебе при жинке-полковнике в подполковниках ходить.
— Чтоб ты галушкой подавился! — беззлобно сказал Тарас. — И кто тебе такой поганый язык сделал? Куды путь держишь?
— Я как все люди — на гору, колхозную вишню собирать. Понял? Как все люди! А тебя не иначе тут за ногу к дереву привязали.
— Кто привязал? — вскрикнул как ужаленный Тарас и даже переступил на лестнице с ноги на ногу. — Что я, собака?
— Небось твоя полковничиха привязала, — подмигнул Максим. — Небось сегодня на базар в Ростов махнешь! Я чую, чем у вас пахнет…
Хромой Максим ушел, посмеиваясь и постукивая палочкой. Тарас молча смотрел ему вслед.
В саду снова запели ласточки. И словно в ответ им, на улице запели школьники.
— Наши младшеклассники, — шепнула Анюта.
Ребята шли вместе с учительницей на гору по тропинке, что вела в колхозный сад. Детские голоса звучали в тишине летнего утра удивительно чисто и звонко. Тарас перестал рвать вишни и, приоткрыв рот, слушал, как поют дети. Он стоял на лестнице неподвижный, прямой, как жердь, вытянув шею, и не почувствовал, что на его глазах выступили слезы. Скупые мужские слезы — просто повлажнели ресницы.
В саду появилась Христя, посмотрела в корзину и покачала головой.
— Ну, Тарас, если так рвать, мы и до утра не управимся.
Дед Тарас начал спускаться с лестницы.
— Ты что? — спросила удивленная Христя и отшатнулась, увидев его побледневшее и искаженное злобой лицо.
— Ты чего меня за ногу привязываешь? — громким шепотом заговорил он задыхаясь. — Я тебе что, собака? Скажи! Собака?
— Сказился! — вскрикнула Христя, всплескивая ладонями. — Люди добрые, гляньте на него! Две стопки выпил, а уже сказился!
— Ты скажи мне, для чего мы с тобой на свете живем? — размахивал Тарас рукой с зажатыми в кулаке вишнями. Между его пальцами, словно кровь, выступили капельки вишневого сока.
— Сказился… — бормотала Христя, отступая от мужа. Птицы в саду молчали, должно быть, потревоженные размолвкой супругов. Но вот где-то неподалеку зацокала, защелкала, заливисто зазвенела ласточка. И сразу ей откликнулись в разных концах сада другие.
— Даже птицы и те сообща… друг о дружке заботятся, друг дружку кормят… И живут и радуются… — глухо говорил Тарас.
Он переступил через плетень и широко зашагал в гору, сухопарый, прямой как жердь, по-солдатски размахивая руками. Он шел так быстро, что Анюта и Катя, объявившая себя здоровой, догнали его уже на самой горе.
Глава ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В воскресенье утром в станицу приехали проведать Катю Константин Сергеевич, Степан и Сережа. Анюта, подружившаяся с Катей, отвела приезжих к Тарасу и Христе.
— Я бы к себе пригласила, — извиняющимся тоном сказала Анюта, — да только у нас не так просторно… И батя мой нехороший сегодня.
— Почему же он нехороший? — с улыбкой спросил Константин Сергеевич, разглядывая темнолицую Анюту.
— Пьяный… — вздохнула Анюта. — Раньше он редко выпивал, а как его назначили завхозом, пристрастился…
— А ты не огорчайся, девочка, — рассмеялся Степан. — Я слышал, что многие завхозы любят выпивать. А колхоз у вас, по-видимому, богатый.
— Один из первых…
— Ты познакомь меня со своим батей, — сказал Степан. — Я знаю, как его от водки отучить.
— Правда? — обрадовалась Анюта. — Научите, пожалуйста!
Катя, посмеиваясь, рассказала о размолвке Христи с Тарасом, и Сереже почему-то сразу вспомнился Илья Ильич.
— Папа, — сказал он тихонько, — все-таки много на свете хороших людей.
— Конечно, сынок! Куда больше, чем плохих!
— Но плохих тоже немало…
— Видишь ли, сынок, плохое иной раз на хорошее налипает, как ржавчина. Тут надо уметь вовремя от ржавчины очиститься.
— Философствуете? — улыбнулся Степан, услышав разговор отца с сыном. — По-моему, плохое всегда рядом с хорошим уживается. Только кто знает, что именно называть плохим, а что хорошим?
— Ну, положим, — возразила Катя, — плохое от хорошего всегда отличить можно, Степа.
— А это уже зависит от точки зрения, сестренка. Скажем, Христя считает правой себя, а Тарас наоборот.
— Но ведь бывает еще мнение общества, Степа, — сказал Константин Сергеевич. — Общество и должно решать, кто из них прав.
— А если, дядя Костя, меня не интересует мнение общества?
— Нет, Степа, с мнением общества необходимо считаться! Ведь человек не живет на необитаемом острове, вне общества. А раз так, значит, общество свои законы устанавливает, с которыми надо считаться.
Со двора в вишневый садок торопился дед Тарас.
— Есть тут кто-нибудь из вас Константин Сергеевич? — взволнованно спросил старик. — Сам председатель интересуется! У ворот стоит!
Но председатель уже шагал в сад — высокий, худощавый, с обветренным, загорелым лицом.
— Ну, Костя, этого я от тебя не ожидал, — еще издалека заговорил он, разводя руками. — Приехал в станицу и глаз не кажешь!
Константин Сергеевич поднялся ему навстречу.
— Прости, Ваня, не хотел тебя с утра беспокоить. Ведь выходной день, может быть, тебе выспаться надо.
Они крепко обнялись.
— Нехорошо, нехорошо, брат, не по-товарищески, — глухим баском говорил председатель. — Тарас Григорьевич, у тебя бутылочки вина не найдется? Я, правда, сам не потребляю этого зелья, но ведь друг детства приехал!
— Найдется! — хитровато подмигнул дед Тарас. Христя накрыла стол для гостей в саду под вишней. Завтрак затянулся. Долго пили чай с вишнями, вспоминали общих знакомых. Притихшие Сережа, Катя, Степан и дед Тарас не вмешивались в их разговор.
— Слушай, Костя, а ты помнишь Алешу Попова? — спросил председатель.
— Ну еще бы! Он, кажись, сейчас в Москве живет.
— В Подмосковье. Домик там у него небольшой в лесном поселке. Так вот я и провел у него в Подмосковье последние дни прошлого года. Любопытная история там у нас произошла. Вызвали меня в конце декабря в Министерство сельского хозяйства. Ну, я первым делом — к Алеше. Ведь он инвалид Отечественной войны…
— Знаю, Ваня…
— Сильно он под Курском был ранен… По вечерам мы допоздна засиживались в его домике, разговаривали, не зажигая света, смотрели в окно на белые от снега елки. Ну, сам знаешь, когда старые приятели встречаются, всегда прошлое вспоминать начинают. «Вот и опять Новый год! — сказал мне Алеша. — Черт знает, как эти годы быстро летят, когда становишься взрослым! А помнишь, какими длинными они бывают в детстве?»
Заговорили мы о детстве.
«Эх, детство, детство! — вздыхает Алеша и вдруг говорит: — Слушай, а елку ты помнишь? Самую нашу первую елку?»
Да как же мне не помнить ее! В конце голодного двадцать первого года на маленьком хуторе, где я учился тогда с Алешей в начальной школе, наша старая учительница где-то раздобыла это невидное деревцо с зелеными иголочками.
Это было почти чудо в нашем степном краю. Помню, девчонки и мальчишки, худые, бледные, не то что наши современные ребятишки, наряжали елку флажками, которые мы вырезали из старой газеты. Да, старые газеты были тогда для нас великой ценностью: в школе мы писали на них чернилами, изготовленными из печной сажи. Согревали непослушные пальцы дыханием и старательно выводили: «Ученье — свет, а неученье — тьма». Мы уже тогда знали, что живет на нашей земле великий человек, по имени Ленин, который сказал: «Задача состоит в том, чтобы учиться…»
Алеша расчувствовался и говорит мне:
«А ведь хорошо было! Голодно, холодно, а хорошо! Интересы у нас какие-то высокие были, о будущем мечтали! Помнишь, как мы заслушивались рассказами нашей учительницы? Коммунизм — есть Советская власть плюс электрификация всей страны! Плакаты, лозунги, сбор железного лома… Не знаю, может быть, я ошибаюсь, — говорит Алеша, — но мне кажется, что современные ребята как-то не так живут, как мы в свое время».
Тут мы с ним поспорили. Начал я защищать современных ребят. Только он остановил меня движением руки и продолжает:
«Погоди, может быть, ты современных детей и лучше меня знаешь, но что бы ты мне ни говорил, уж слишком много им дано сейчас… Избалованы они заботой и вниманием. Я не спорю, не все такие, но многие, очень многие. Не подумай, что я старею и стал ворчуном… Мы когда-то благоговели перед елкой с газетными флажками, а для них обычное явление — зеленая красавица, украшенная золотом и разноцветными огнями. Елка в Кремле! Елка в Колонном зале! Елка в каждой школе!»
Смотрю, разволновался мой Алеша. Походил по комнате, припадая на одну ногу, — это у него память о Курской битве, — и неожиданно предложил:
«Пойдем-ка погуляем перед сном».
Ну, оделись мы и вышли. Люблю я подмосковную зиму! Тишина, мороз, пахнет свежим снегом! Откуда-то подбежал и сунулся в наши ноги лохматый пес Пират, которого хозяин представил мне как кавказскую овчарку.
Пошли мы в лес. Идти пришлось гуськом по снежной тропинке — впереди Пират с выгнутым хвостом, затем Алеша и, наконец, я.