— Бабушка, да ведь с балконом! — ликующе крикнул Сережа.
— Это я просто так, Сереженька, — улыбнулась она сквозь слезы. — Понимаю, что хорошо, а все одно сердце ноет… Ведь под этой крышей, милый, вся жизнь моя прошла…
В новый дом Назаровы переселялись весной, когда на акациях лопнули почки и деревья стояли в зеленом тумане.
Почти вся улица провожала Назаровых. К воротам пришли даже октябрята-второклассники, у которых теперь был новый вожатый, но которые, как и раньше, трогательно любили Сережу.
— До свиданья, Монтигомо, — грустно улыбаясь, сказал Леня Кац.
— Не забывай нас, Сережа, — шевельнула дрогнувшими губами маленькая Лена.
И Сережа про себя отметил, что она начала совершенно отчетливо выговаривать букву «Р». Вот что такое время!
— Я вас никогда не забуду, ребята! — с чувством сказал Сережа. — Вы же числитесь при нашем отряде. Я буду всегда ‘приходить на ваши сборы, и мы поможем вам подготовиться вступить в пионеры…
В новой квартире, где еще не были расставлены вещи, голоса и шаги на паркете отдавались неясным шелестящим эхом. Сережа стремительно исследовал все комнаты, открыл в ванной душ и замер в восхищении, глядя на веселый забурливший ливень. Лиза влетела в ванную, словно снаряд.
— Червяк! Перестань безобразничать!
— Отстань! — сказал Сережа с досадой. — Я буду купаться.
— Бабуся! — крикнула Лиза. — Последи за червяком!
Мы с Катей уходим на комсомольское собрание, а он может устроить потоп!.
— Вот горе! — запричитала бабушка. — Отец ушел на. работу, а вы на собрание! Да как же я вещи расставлю?
Не ходили бы вы, Лизонька, сегодня никуда.
— Что ты, бабушка! Нас сегодня в комсомол принимают! Ты полежи, отдохни, а вечером мы с папой все расставим.
Сережу выпроводили из ванной. Обиженный, он вышел на балкон и начал изучать незнакомую улицу. Она сплошь была застроена новыми многоэтажными домами, разноцветные балконы висели над улицей и походили на игрушечные кубики. Судя по всему, эта улица начала заселяться совсем недавно. Две молодые женщины в противоположном доме вешали на окно прозрачную занавеску. У соседнего подъезда несколько парней снимали с грузовика тяжелый зеркальный шкаф. Неподалеку гудел бульдозер, убирая с улицы остатки строительного мусора. Нежные молоденькие деревья зеленели на тротуаре. На углу Сережа разглядел большие витрины магазина и вывеску над ними — «Гастроном». Девочка вышла из магазина с полной авоськой и, запрокинув голову, посмотрела на открытое окно второго этажа, откуда неслись оглушающие звуки радиолы. Резкий голос какой-то певицы орал на всю улицу: «Ландыши, ландыши…» Из окна высовывался стриженый мальчишка, поглядывая то на девочку, то на Сережу и словно вопрошая: «Ну что, нравится вам моя музыка?»
Сережа безучастно отвернулся. Стриженый мальчишка, должно быть, обозлился, покопался в радиоле, которая стояла тут же, рядом с ним, на подоконнике, и голос певицы вдруг загремел, как пушечные раскаты. В окнах назаровской квартиры тоненько задребезжали стекла. Девочка погрозила мальчишке кулаком и юркнула в подъезд. (Радиола сразу замолкла.)
«Ну и чудак!» — подумал Сережа, усмехаясь. Он походил по квартире, не зная чем заняться. Усталая бабушка дремала на диване посреди комнаты. Рядом с диваном стоял стол ножками вверх, а между ними торчала зеленая раскладушка. Сережа тихонько поднял раскладушку и вынес на балкон.
Но едва он, овеваемый ласковым весенним ветерком, улегся на раскладушке, радиола вновь исторгла мучительный, проникающий до самых внутренностей звериный рык: «Ландыши, ландыши…»
Это было невыносимо. Сережа подскочил на раскладушке, но рык внезапно оборвался, и он увидел, как в окне втоpoгo этажа мелькнуло разъяренное женское лицо. Стриженый мальчишка сжался на подоконнике и негромко взвыл, потому что получил увесистый подзатыльник.
— Поделом! — вслух проговорил Сережа и опять лег, подложив под голову руки.
Солнце скрылось за карнизом, на улицу упала легкая, прозрачная тень, и только крыша соседнего дома была ярко освещена. Подняв хвост, по крыше неторопливо шел пушистый кот, наверно, тоже новосел. В синем небе, в самом зените, застыло большое странное облако. Оно походило на уснувшего белого кота.
«Как смешно, — подумал Сережа, закрывая глаза, — два кота — один на крыше, а другой на небе…»
Он открыл глаза, чтобы еще раз взглянуть на облако, и очень удивился, увидев над собой звезды. На улице горели фонари, и некоторые окна в новых домах светились уютным светом — голубым, оранжевым, зеленоватым…
В комнате слышались негромкие голоса, и Сережа сразу понял, что, пока он спал, дома что-то произошло.
— Где Лиза, дядя Костя? — тревожно спрашивала Катя.
— Заперлась с бабушкой в кухне, — отвечал отец.
— Плачет?
— Да.
Она убежала прямо с собрания… вся в слезах…
— Ну что ж, пусть поплачет… — вздохнул отец.
— Дядя Костя! — сдерживая возмущение, вскрикнула Катя. — Ну, как вы можете так говорить? Вы любите Лизу… или нет?
— Очень люблю, Катюша, — тихо сказал отец.
— Почему же вы… так?
— Что «так»? Так суров?
— Да…
— Я не суров, Катюша… Я просто хочу, чтобы она выплакалась и все передумала. Погоди! Ведь она, надо полагать, не только плачет, но и думает.
— Вы бы лучше поговорили с ней, дядя Костя! Вы же так хорошо все умеете объяснить!
— Я уже говорил с ней.
— Когда?
— Когда она, вся зареванная, прибежала с комсомольского собрания и сказала, что ее не приняли в комсомол.
Сережа вздрогнул. Не приняли в комсомол! А Лиза так мечтала о комсомольском значке! Почему же такая несправедливость?
И может быть, впервые Сережа почувствовал, что он очень любит свою старшую сестру, которая не всегда бывала с ним справедлива и называла оскорбительно «червяком». От обиды за Лизу у него сжалось сердце и в горле защекотало.
— Дядя Костя, а что вы говорили Лизе? — услышал он озабоченный голос Кати.
— Мы попытались, Катюша, вместе разобраться, правильно ли, что комсомольская организация решила, временно воздержаться от приема ее в комсомол.
— Я как-то чувствую себя страшно виноватой, дядя Костя…
— Почему?
— Я комсомолка, а Лиза…
— Ты абсолютно ни в чем не виновата, девочка. Я даже поставил тебя в пример Лизе.
— Ну вот!.. — вырвалось у Кати. — Я этого больше всего боялась!
— Напрасно… Понимаешь ли, в чем дело? Лиза за последний год очень изменилась. Так сказать, почувствовала себя взрослой. А что значит быть взрослым? Носить модное платье? Чепуха! Когда ты становишься взрослым человеком, к тебе предъявляются и требования новые! Повышенные требования! А советский человек, Катюша, это человек особенный! Это прежде всего человек труда! Понимаешь, труда? А этого как раз Лизе недоставало… И потом еще… — Отец понизил голос. — Советский человек должен понимать, что плохо и что хорошо, кто честен, а кто негодяй. Ты помнишь, как она поступила в тот вечер, когда чуть не сгорел склад стройматериалов? Двоюродная сестра держала себя совсем не так, как держала себя ты, родная сестра Степана…
— Не надо об этом, дядя Костя! — быстро прошептала Катя. — Умоляю вас, не надо!
— Хорошо, Катюша, не буду… Ты куда идешь?
— Мне надо на улицу… Там Саша Рыбин ждет.
— Так зови его сюда! Люблю его. Хороший парень.
Катя стукнула дверью. Отец шумно вздохнул, поднялся со стула и медленно прошагал в кухню. Сережа лежал неподвижно, обдумывая услышанное. Да, конечно, отец прав. А все-таки жаль Лизу.
Снова стукнула наружная дверь. Вошли Катя и Саша.
— Лиза! — крикнула Катя.
Вышла Лиза с распухшим от слез лицом и остановилась посреди комнаты.
— Лиза… — тихо сказал Саша и запнулся.
— Что, Саша? — спросила она шепотом.
— Ты извини меня, Лиза… — помедлив, начал он. — Я хотел тебе сказать… Ты не переживай так сильно… Ведь ты все равно будешь комсомолкой.
— Обязательно! — быстро прибавила Катя.
— Я очень… Я очень хочу быть комсомолкой, ребята, — прошептала Лиза.
— В этом никто не сомневается, — сказала Катя подчеркнуто бодрым голосом. — А где дядя Костя? Давайте же, наконец, расставим мебель! Саша пришел нам помочь.
Она торопливо застучала каблучками. Сережа отлично понял, что она пошла в кухню только для того, чтобы Саша и Лиза остались одни.
— Я еще хотел сказать тебе, Лиза, — торопливо заговорил Саша, — хотел сказать, что… Ты считаешь меня своим другом?
— Да, Саша…
— Я всю жизнь буду твоим другом, Лиза!
— Спасибо, Саша, — сказала она и протянула ему руку. — Ты самый хороший и самый настоящий друг!
Снова раздались шаги.
— Здравствуй, Сашок! — прозвучал голос отца. — Ты пришел помочь нам? Ну что ж, мужчины, давайте приниматься за дело! Эй, Сережа, просыпайся! Хватит дрыхнуть, лежебока!
…Было совсем поздно, когда Сережа и отец остались одни в своей комнате. Их комната была теперь на третьем этаже.
— Ты не спишь, пап? — поворочавшись на кушетке, спросил Сережа.
— Нет, сынок. А что ты хочешь сказать мне?
— Я все слышал, пап…
— Что?
— Все, что ты говорил Кате.
— Подслушивал? — пошутил отец.
— Честное слово, нет! Я просто проснулся, а вы разговаривали…
— Ну, и что же ты думаешь об этом разговоре?
— Я думаю, папа, что Лиза сама во всем виновата… Но мне все равно ее жалко…
Отец молчал.
— Ты засыпаешь, пап?
— Я думаю, Сережа, — вздохнул отец.
— Про что?
— О том, кто больше всех виноват во всем…
— Кто?
— Я, сынок.
— Ты? — изумился Сережа, приподнимаясь на локте.
— Да, я, сынок. И Лизу проглядел… И в Степане не разобрался…
— Ну, при чем же тут ты, пап? — искренне воскликнул Сережа. — У тебя нет ведь рентгеновых лучей, чтобы всех людей насквозь просвечивать!
Отец приподнялся на локте, и Сережа не столько увидел в сумраке, сколько почувствовал, что отец внимательно смотрит на него.
— Это ты здорово сказал про рентгеновы лучи, сынок! А знаешь, что я тебе скажу? У каждого советского человека должны быть такие лучи!