— Пюрыс-ики, расскажи что-нибудь…
У дедушки был низкий глуховатый голос. Не выпуская изо рта трубки, он рассказал о том, что где-то далеко-далеко, за облаками, живет могучий Торум — самый главный из богов. Старшего сына Торума зовут Кан-ики. Он живет на берегу черного озера. Захочет Кан-ики, и у людей будет много болезней и горя. Захочет — и все будут здоровы.
Дочь Торума, красавица Чарос-най, живет на самом крайнем севере, в том месте, где море становится огненным. Чарос-най повелевает реками. По ее приказанию вода в реках прибывает и убывает.
А меньшой сын Торума, Вонт-ики, поселился в верховьях Оби, где эта великая река еще течет, как ручеек. От меньшего сына Торума зависит успех на охоте. Вот почему, отправляясь на промысел, охотник готовил какой-нибудь дар для Вонт-ики, выносил его в лес и, кланяясь, говорил:
— Возьми, Вонт-ики, мой дар и дай мне хороший промысел!
Марийка любила слушать рассказы дедушки, но тут у них вышла размолвка. В это время Марийка уже училась в нашей поселковой школе, прочитала много книг из школьной библиотеки, от которых мир становится яснее.
И вот Марийка не удержалась и прервала рассказ дедушки:
— Пюрыс-ики! А ведь старые охотники напрасно просили Вонт-ики, чтоб охота была удачной.
Дедушка умолк и озадаченно вынул изо рта трубку.
— Почему, Марийка?
— Потому что никакого Вонт-ики нет!
Дедушка закашлял. Он кашлял долго, не глядя на Марийку и сердито взмахивая трубкой. Наконец он спросил: — Кто это тебе сказал?
— Учительница.
— Она ничего не знает, ваша учительница! — вдруг закричал дедушка. — Она только портит детей в поселке! Она накличет на нас беду!
Марийка с негодованием взглянула на дедушку: он осмелился обидеть чудесную учительницу, любимую Анну Андреевну, знавшую все на свете! И впервые в жизни Марийка заспорила:
— Нет, дедушка, наша учительница знает очень-очень много!
Никогда раньше добрый дедушка не сердился на Марийку. Но на этот раз он разгневался не на шутку. Она ушла к подружке и проплакала полдня. А вечером к ней пришли подружки, и Марийка прочитала им свои новые стихи. Всю душу излила она в этих стихах:
Бедные ханты боялись Торума —
Злого и грозного, страшного бога.
Трудно жилось нам когда-то с Торумом,
Голод жестокий и много болезней
Он посылал к нам зимою и летом.
Вдруг, будто гром, над тайгою пронесся
Голос могучий, веселый и звонкий:
«Мы к вам на помощь идем, наши братья!
Мы вам поможем зажить без тиранов,
Солнце зажжем над тайгою высоко!»
Партия Ленина шла к нам на помощь,
Солнце зажгла над тайгою высоко!
Было уже поздно, когда Марийка вышла из юрты подружки. Она сделала шаг в темноту и вздрогнула, увидев знакомую сутуловатую фигуру. Не отвечая на робкие приветствия подруг Марийки, дедушка сурово сказал:
— Иди домой… Но знай, что ты мне больше не внучка!
Марийка догадалась, что он слышал ее стихи. С того дня они жили, как чужие.
У Марийки началась своя особая жизнь. Как-то она сказала Анне Андреевне, что хочет стать учительницей. Колхоз помог ей уехать в Ханты-Мансийск. Сама Анна Андреевна собрала Марийку в дорогу.
Дедушка не вмешивался в решение внучки. В тот день, когда сестра уезжала, он прихворнул. Но я и Никулка видели, как он, не отрывая взгляда, следит из постели за Марийкой, укладывающей вещи. Когда все было собрано, мы вышли на улицу. Марийка расцеловала нас, и в эту минуту мы услышали голос дедушки:
— Марийку… дай мне то, что ты читала… тогда…
Марийка поняла, что он говорит о ее стихах. Она торопливо отыскала заветный листок и молча протянула его дедушке.
С тех пор прошло много лет. В Ханты-Мансийске Марийка окончила среднюю школу. Потом она училась в Тюмени в педагогическом институте и вскоре после Великой Отечественной войны получила диплом учительницы.
За все годы, пока Марийка училась в Ханты-Мансийске, мы ни разу не виделись с ней, только переписывались. Когда я сообщила ей, что наш дедушка ослеп, не может больше охотиться и только вяжет рыбацкие сети и дает советы молодым рыбакам, Марийка сразу же приехала домой и не узнала своего поселка!
Ни одной дымной юрты! Высокие дома со светлыми тесовыми крышами стояли на высоком берегу Чуика. Солнце сверкало в стеклах широких окон школы.
На пороге школы Марийку встретила Анна Андреевна, наша добрая, постаревшая учительница.
— Какая ты стала большая и красивая, Марийка! — воскликнула Анна Андреевна.
— Где мне теперь искать наш дом? — взволнованно спросила Марийка.
— Все покажу, дорогая… Но зайдем сначала в школу. Сегодня у нас большое торжество!
Жители поселка пришли на утренник, посвященный окончанию учебного года. Дети читали стихи. К столу подошла девочка с тугими черными косичками. В руке она держала лист бумаги.
— Можно и мне продекламировать стихотворение? — спросила она.
— Конечно, — улыбнулась учительница.
Девочка отбросила за плечи косички и начала:
Бедные ханты боялись Торума —
Злого и грозного, страшного бога.
Трудно жилось нам когда-то с Торумом…
Марийка смотрела на девочку широко открытыми глазами: та читала ее стихи!
Партия Ленина шла к нам на помощь,
Солнце зажгла над тайгою высоко…
В зале раздались аплодисменты.
Марийка сорвалась с места.
— Анэ! — воскликнула она.
Ну, конечно, это была я. Мы горячо обнялись.
— Сестричка, где ты взяла эти стихи?
— Мне дал их дедушка… — отвечала я, задыхаясь от радости. — Он говорит, что это очень хорошие, правильные стихи…
Так помирились Марийка и дедушка.
Вскоре я уехала в Ханты-Мансийск к Марийке, где она работала в средней школе. Про себя я твердо решила стать, как и она, учительницей. Это было год назад…
III
Долго-долго дедушка, Никулка и я сидели возле чума на обрубке ствола. Я рассказывала им о Марийке, о Ханты-Мансийске, о том, как строится наш северный город, каким красивым становится. Дедушка слушал меня, не выпуская изо рта трубки, и тихонько бормотал:
— Да, да… Да, да…
Его неподвижные глаза были обращены на меня, но я знала, что он ничего не видит. Никулка, который обычно относился ко мне и Марийке чуточку иронически, на этот раз внимательно слушал меня.
Прошедшей зимой Никулке минуло двадцать лет. На первый взгляд он выглядел крепким, широкоплечим парнем с редким пушком еще никогда не бритых усов. Но чем больше я смотрела на его лицо, тем больше что-то беспокоило меня. Почему Никулка все время отводит свой взгляд в сторону и не смотрит в мои глаза? Почему он вялый и скучный, будто рыба, выброшенная на песок? Еще год назад он был розовощеким, пышущим здоровьем юношей, а теперь я видела бледное, одутловатое лицо со странными лиловыми мешками под глазами. Наконец я не удержалась и спросила:
— Ты болен, Никулка?
Он криво усмехнулся:
— Почему ты так подумала?
— Не знаю, уж очень ты какой-то нечесаный…
Он снова усмехнулся:
— Гребешок потерял.
Дедушка вздохнул:
— Ему не гребешок надо, а хорошую палку!
— Не обижай его, пюрыс-ики, — заступилась я за брата, — я подарю ему гребешок.
— И все-таки Никулке нужна палка! — упрямо повторил дедушка.
После завтрака я убрала чум, постирала белье дедушки и Никулки — провозилась до самого обеда. Развешивая белье, я заметила, что Кирка со своими родителями живет в соседнем чуме. Соседи сидели перед чумом у котла, в котором варились дикие утки. Мне было отчетливо слышно, как отец Кирки, разламывая утку, сказал жене:
— Анэ — хорошая девочка!
Это было очень приятно услышать, и я почувствовала, что краснею.
— Анэ хорошо учится. Она ровесница Кирки, а уже перешла в восьмой класс, — ответила ему жена.
— Кирка два года сидел в пятом! — вздохнул бригадир.
— Ну и пусть! — услышала я голос Кирки. — Что девчонкам делать, как не получать пятерки? А я ползимы охотился!
— Это правда, Кирка хороший охотник, — сказал отец.
Через час я случайно встретилась с Киркой.
— Кирка! — окликнула я его.
— Уж очень ты задаешься! — бросил он и, не останавливаясь, пошел дальше.
Я немного растерялась. Откуда он взял, что я «задаюсь»?
А еще через час мы снова встретились на берегу реки.
— Кирка… — начала было я, но он оборвал меня:
— Чего ты привязалась ко мне, «хорошая девочка»? — Глаза у Кирки были колючие и злые. — Если ты такая хорошая, взяла бы и научила работать своего Никулку!
— Разве Никулка плохо работает? — удивилась я.
— Плохо работает? — рассмеялся Кирка. — Он просто никак не работает! Самый главный лентяй в бригаде!
Мое сердце сжалось, и я почувствовала, как мое лицо покрывается краской стыда.
— Ты врешь, Кирка! — крикнула я.
У меня закружилась голова. Кажется, это длилось всего несколько секунд. Помню, как кедры и пихты поплыли мимо моих глаз все быстрей и быстрей. Потом все сразу стало на свое место, я открыла рот, чтобы спросить о чем-то Кирку, но он уже исчез.
Со всех ног я бросилась в наш чум.
Никулка, разметавшись, лежал в постели и негромко похрапывал.
Я довольно грубо растолкала брата. Он замычал, открыл глаза и приподнялся на локтях.
— Анэ? Ты что? — спросил он, глядя на меня какими-то чужими глазами.
И в эту минуту я ясно почувствовала отвратительный за-. пах винного перегара.
— Ты пьян, Никулка!
Он сел на постели и протер глаза.
— Ты слышишь меня, Никулка?
— Уходи, не мешай мне спать.
— Ты знаешь, что о тебе говорят в бригаде, Никулка?
— Что?
— Говорят, что ты самый главный лентяй в бригаде!