Я незаметно пробралась к своему пологу и легла. Однако дедушка все-таки услышал шаги, подошел к пологу и погладил мое лицо шершавыми пальцами.
— Ты плачешь, Анэ?
— Пюрыс-ики, а где… Никулка?
Лежит в чуме и тоже плачет… Ничего, Анэ, это хорошо. Пусть поплачет… Это хорошо, что он плачет.
VI
На следующий день в пууль прибыла плавучая культбаза — огромная белая баржа с киноустановкой, библиотекой и веселой музыкой.
Но мне было совсем не весело. Я сидела на берегу, свесив с обрыва ноги, и грустно слушала песни, которые неслись над рекой из громкоговорителей. И тут я услышала тихий голос Кирки:
— Анэ…
Он подошел совсем неслышно.
— Сердце болит, Кирка, — сказала я.
— Ты все думаешь про Никулку?
— Почему ты знаешь мои мысли? — спросила я, вытирая глаза.
— Знаю… — тихо говорил он. — Я смотрел на тебя сегодня… и раньше смотрел… и знаю, что ты все время думаешь про него.
— Да, Кирка? Это такое горе… такое горе… — Слезы снова выступили на моих глазах.
— А ты не думай про него, Анэ… — у Кирки дрогнул голос.
— Кирка, — взволнованно проговорила я, — ты настоящий друг! Я буду помнить тебя всю жизнь… Дай мне руку, Кирка!
Он, не глядя на меня, протянул руку, и я крепко ее пожала.
Музыка внезапно смолкла, и я услышала, как на барже бригадир кому-то сказал:
— Вы прибыли в хороший день! Сегодня наша бригада выполнила план добычи рыбы!
На палубе собрались почти все жители пууля.
Я разыскала в толпе дедушку.
— Пюрыс-ики, а… где Никулка?
— В чуме… Ему очень стыдно, Анэ.
Никулка действительно был в чуме. Он даже не пошевелился, когда я вошла.
— Никулка, — тихо позвала я.
Он быстро приподнялся и сел. Мы молчали. Наконец он глухо проговорил:
— Зачем тебе нужен… вор?
— Не надо так говорить, Никулка! — вскрикнула я.
— Ты сказала, что я вор! — зашептал он. — Зачем? Я иногда пил винку… Это плохо… Я мало работал… Это плохо… Я сам знаю… Но я никогда не был вором, Анэ! Слышишь? Я никогда не был вором!
Мне было очень жаль Никулку, однако я твердо сказала:
— Разве то, что ты хотел сделать, не воровство?
Он запнулся и вдруг закрыл лицо руками. Я подошла к Никулке и обняла его. Так без слов мы сидели долго, пока я не услышала голос Кирки:
— Анэ! Скорей! Сейчас начнется кино!
Я вышла из чума и поднялась на баржу.
Все торопились в кинозал. Но прежде чем все расселись, совсем неожиданно поднялся дедушка и заговорил:
— Мои глаза все равно ничего не видят, и я мог бы уходить… Но я не уйду, пока не услышу здесь тех слов, которые еще должен сказать мой внук Никулка. Этот радостный для всех нас день не будет радостным для меня, если я не услышу внука.
Все молчали.
— Никулка, говори, — шепнул кто-то в тишине.
В заднем ряду поднялся бледный Никулка.
— Я буду… хорошим рыбаком, — сказал он дрожащим голосом и прибавил: — Клянусь!..
Больше он ничего не сказал.
Когда мы вышли из кино, оказалось, что над пуулем пролетела гроза. Я и Кирка взялись за руки и со смехом побежали по мокрому песку. Холодный воздух пахнул грибами.
Заходящее солнце сверкало в лужах, но в заречье над лесом клубились фиолетовые тучи. Там все еще шел дождь, длинные молнии вылетали из туч и проваливались в зелень леса Гром недовольно урчал в фиолетовой гуще, но откуда-то сверху, из-за белых облачков, что легко плыли в поднебесье над дождевыми тучами, уже пробилась радуга. Огромным многоцветным мостом изогнулась она над тайгой, упираясь одним концом куда-то далеко-далеко, за тридевять земель.
КЛАД
Глава ПЕРВАЯ СОЛНЦЕ ПОЛЕСЬЯ
Весной 1941 года мама заболела воспалением легких. Поправлялась она медленно; в комнатах у нас днем и ночью пахло лекарствами, и папа сбился с ног в заботах о ней. Я помогал ему, как мог, и мне несколько раз пришлось пропустить занятия в школе, когда маме было особенно плохо.
Только в июне ей стало лучше. Папа уже выхлопотал было для нее путевку в крымский санаторий, как вдруг пришло письмо из Борисова от маминой сестры — тети Нюши. Она писала, что маме нужно ехать не в Крым, а в Борисов на парное молоко и что там за лето мама сможет как следует окрепнуть.
Папа запротестовал, но мама, побледневшая и осунувшаяся за дни болезни, слабо улыбнулась и тихонько сказала, поглаживая папину руку:
— Ты только не волнуйся… Это будет замечательно, если я поеду в Борисов. Живет там Нюша с мужем хорошо, домик у них такой аккуратненький, беленький, весь в яблонях… А солнышко в Борисове теплое, наше — белорусское! А Витюша меня проводит, он уже мальчик большой, самостоятельный.
— Солнышко в Крыму теплее, — возражал папа, — а там что? Известно, Полесье! Сырость, болота… Уж лучше в Москве оставаться. Ты, Таня, сама посуди.
— Но ведь там же мои родные места! Как ты не понимаешь? Я же выросла в Белоруссии! Я там от одного воздуха поправлюсь.
И мы поехали в Борисов.
Домик, в котором мы поселились, и на самом деле оказался беленьким и веселым, со скворечней на черепичной крыше. Он стоял посреди небольшого яблоневого сада, на окраине города, неподалеку от элеватора, которым заведовал дядя Леня — муж тети Нюши.
Рядом белели другие веселые домики, и повсюду, куда ни посмотришь, зеленели молодые яблони и над розовыми черепичными крышами торчали шесты со скворечнями. С утра до вечера в воздухе стоял гомон и посвист скворцов.
В первый же день приезда я надел свой новый костюм и отправился погулять по улицам Борисова.
Шел я важно, неторопливым шагом, сознавая свое превосходство над ребятишками, игравшими на улице. Однако почти никто из них не обратил внимания на мои тщательно выутюженные брюки, и только один малыш лет десяти визгливо крикнул мне вслед:
— Гляньте, ребята, во задается! Подумаешь, какой! Вот подожди, тебя Сашка поколотит.
Такой прием огорчил меня. Впрочем, ненадолго. В тот же день случай свел меня с Сашей, ставшим скоро самым большим моим другом.
Это произошло после заката солнца, когда одиночество начало уже основательно меня томить. Я сидел на скамеечке подле ворот и рассеянно прислушивался, как за забором тетя Нюша звенит посудой, накрывая под яблонями стол к ужину.
От скуки я разглядывал раннюю вечернюю звезду, сложив пальцы трубочкой и приложив руку к глазу. Яркая, чуть голубоватая, с острыми дрожащими гранями, она казалась живым светлячком, неподвижно парящим в бледно-сиреневом небе.
— Телескоп-то не шибко сильный, — услышал я вдруг чей-то веселый, слегка сипловатый голос. — Далеко, брат, до Венеры.
Я отвел руку и с интересом взглянул на подошедшего паренька. Ему было лет четырнадцать. Невысокий, коренастый, с большим лбом, со сросшимися на переносице широкими черными бровями, он стоял передо мной, заложив в карманы руки, улыбаясь и щуря глаза.
По форме я сразу и безошибочно определил, что он учится в ремесленном училище, и тут же отметил, что он редко употребляет утюг и щетку. Давно не глаженные брюки пузырились на его коленях, а серые пятна на рукавах гимнастерки свидетельствовали, что он не задумывается, куда можно, а куда нельзя ставить локти.
— Далеко до Венеры, — повторил, он, — сорок два миллиона километров!
— А откуда ты знаешь? — спросил я недоверчиво.
— Как откуда? — повел он широкими плечами. — Кто ж не знает, что до Венеры сорок два миллиона километров?
— Вот и соврал! — раздался тонкий голосок с другой стороны улицы. — Бывает сорок два, а бывает и двести пятьдесят восемь.
Из-за зеленого забора показалась русоголовая девочка. Две светлые косы с бантиками свесились на забор.
— Сорок два — это когда Венера к Земле приближается, — поучительно продолжала девочка.
По-видимому, ее поправка задела самолюбие моего нового знакомого, и он, поморщившись, проговорил:
— Много ты понимаешь!
— Побольше твоего!
— Ну ладно! Тебя не спрашивают, так ты и не суйся не в свое дело! Тоже мне астрономша! — Он повернулся к ней спиной и спросил меня: — Покурить есть?
— Вот подожди, Сашка, я скажу твоему мастеру, что ты куришь! Он тебе пропишет! — заносчиво крикнула девочка.
— Больно я тебя боюсь!
— Какой храбрец нашелся! Забоишься!
Он не нашел что ответить, и снова обратился ко мне:
— Так что ж, покурим?
— Папиросы кончились, — я солидно кашлянул, боясь, как бы он не подумал, что меня стесняет присутствие девочки. На самом деле я не курил.
— Пойдем до нас, — сказал Саша, — тут недалеко, за углом. У меня там залежался табачишко.
— Ай-я-яй! — Девочка зацокала языком. — Несчастные курилки! Вот заболеете туберкулезом!
— Не твоя забота! — прорычал Саша.
— Тетя Нюша! — громко крикнула девочка. — Ваш племянник идет с Сашкой курить!
Саша стремительно наклонился, подхватил камень и метнул его в зеленый забор. Светлые косы подскочили и скрылись.
— Такая эта Валька противная девчонка, — говорил он мне по дороге. — Мать у нее учительница, так она тоже всех учит. Я с ней раньше в одной школе учился. Ты из Москвы?
— Из Москвы.
— А у нас сейчас горячка в ремесленном. Конец года, вздохнуть некогда. Я на слесаря учусь. А ты?
— Семилетку кончил.
— Как с отметками?
— Да ничего, — сказал я и, стараясь придать голосу равнодушный тон, прибавил: — Считаюсь отличником…
— Это хорошо, — вздохнул Саша, — а вот как у меня будет — еще неизвестно. С русским у меня, понимаешь, не идет дело.
Он сбегал домой и вынес на улицу коробку с табаком.
— Закуривай. Тебя как зовут?
— Виктор.
— А меня Сашка. Постой, ты что же табак рассыпаешь? Крутить не умеешь. Эх ты, парень! Привык московские курить. Давай-ка я тебе сделаю.
Он ловко скрутил мне папиросу и дал прикурить. Я втянул горький дым, задохнулся и закашлялся.
— Ядовитый табачишко? — спросил Саша сочувственно. — Оно, конечно, с непривычки трудно: крепкий — вырви глаз! А ты, если не привык, не мучайс