я, брось!
Я немедленно последовал его совету и затоптал папиросу. Потом мы посидели немного на скамейке, беседуя о всякой всячине. От табачного дыма меня подташнивало, и я то и дело сплевывал на дорогу.
— Ты рыбу ловить любишь? — спросил Саша.
— Люблю…
— Хочешь, в выходной на Березину пойдем? Вот такие окуни ловятся!
— Пойдем, — согласился я и сплюнул.
— Удочки у меня есть. Да ты что все плюешься?
— Так просто, — сказал я и снова сплюнул.
— Только встать до зорьки надо. На зорьке здорово клюет!
— Ладно, — сказал я и опять сплюнул.
Наконец я услышал, что тетя Нюша зовет меня пить чай, попрощался с Сашей и побежал полоскать рот.
…Стол стоял под яблоней у открытого окна, из которого в сад потоком лился электрический свет. Он широким квадратом ложился на землю, отсекая у сумрака часть грядки с нежно-розовыми цветами, блестел в начищенном самоваре и терялся наверху, в темной зелени ветвей, усыпанных завязью яблок. Мошки и бабочки кружились в полосе света.
Мама сидела перед столом в кресле, бледная, но счастливая, с улыбкой на лице, и говорила тете Нюше, которая обкладывала ее со всех сторон подушками:
— Ну, что ты, Нюшенька, в самом деле… я уже совсем хорошо себя чувствую.
— А ты слушайся и не бунтуй! — ласково ворчала тетя Нюша, низенькая, круглая, с такими быстрыми движениями, что за ними трудно было уследить. — Леня, Принеси-ка еще из спальни мою шаль.
Дядя Леня послушно ушел за шалью. Был он до такой степени не похож на свою жену — очень высокий, сутуловатый и медлительный, — что когда они стояли рядом, невольно делалось весело.
— Садись, Витюша, — сказала тетя Нюша, указывая мне место и стремительно подставляя тарелку с вареными яйцами, вазочку с маслом и дымящуюся кулебяку.
— Тетя Нюша, — взмолился я, — какой же это чай? Это. целый ужин! А мы уже ужинали!
— Это еще что такое! — рассердилась тетя Нюша. — Вы что, сговорились бунтовать? Ешь и не рассуждай!
— Ты, братец, со своим уставом в чужой монастырь не суйся, — сказал дядя Леня, набрасывая шаль на маму. Он добродушно рассмеялся: большой острый кадык задвигался на его длинной шее.
Я вздохнул и принялся за еду. И не пожалел: кулебяка просто таяла во рту.
Вокруг было удивительно тихо, тоненько пел на столе самовар, ароматный дымок от него сливался с запахом цветов и едва уловимым запахом хвои, приносимым ветерком от недалекого леса. Черный жук прогудел в воздухе и шлепнулся на белую скатерть.
— Как хорошо! — прошептала мама, и глаза ее заблестели. — Правда, Витюша?
— Угу, — промычал я, прожевывая кулебяку. — Тетя Нюша, смотри, жук в варенье лезет!
— Экий нахал! — сказала тетя Нюша, сбрасывая жука на стол. — На чужой каравай рот не разевай. Тебя еще здесь не хватало! Прямо как Гитлер!
Я рассмеялся. Дядя Леня качнул головой:
— Не нравится мне, что Гитлер, свои войска к нашей границе стягивает.
— Как? — слабо ахнула мама. — Неужели стягивает? Я пока болела, совсем газет не читала… Да что ж ему у нас надо? Ведь сколько стран уже ограбил!
— А иной собаке бывает все мало, — сказал дядя Леня.
— Да ну тебя, Леня! — махнула на него полной рукой тетя Нюша. — У нас же с Германией договор есть.
— А если сунется — дадим по зубам! — стукнул я кулаком по столу.
Дядя Леня басисто рассмеялся:
— Правильно, Витюша! По зубам дадим, если сунется! Это ему не Франция!
…Утром я проснулся от оглушительного скворцового гвалта. В открытое окно вливался прохладный, резко пахнущий левкоями воздух. Веселое солнце просачивалось сквозь листья, и на подоконнике покачивались розовые зайчики. За домом мычала корова, и было слышно, как тетя Нюша стучит подойником.
Чтобы не разбудить маму, я, не одеваясь, в трусиках, вылез через окно в сад. Утренний холодок словно водой окатил меня с головы до ног, и я запрыгал возле грядки, размахивая мохнатым полотенцем. Потом, собравшись с духом, плеснул на себя из кадки несколько пригоршней дождевой воды и негромко взвыл:
— Бррр… у-ух…
Но тут я услышал, как на улице кто-то заливчато хохочет. Сквозь решетку забора я увидел белую кофточку, на которой ярко пылал шелковый пионерский галстук.
Валя стояла подле своих ворот и держала в одной руке зеленоватый походный мешок, собираясь, по-видимому, забросить его за плечи. Другой рукой она прикрывала смеющиеся глаза от солнца, глядя в мою сторону.
— Не вижу ничего смешного! — сердито крикнул я, спрятавшись за куст и растирая спину полотенцем.
Валя расхохоталась еще громче:
— Спортсмен-курилка!
— А я вовсе и не курю, — сказал я, краснея.
— Бессовестный обманщик! Я сама вчера видела. Ничего ты не видела…
— Нет, видела! Нет, видела, горе-спортсмен! Вот заболеешь туберкулезом!
Я погрозил ей кулаком.
Это было глупо, и я сейчас же пожалел об этом. Но было уже поздно. Валя презрительно пожала плечами и больше не смотрела в мою сторону.
— Мама! — звонко крикнула она, надевая походный мешок. — Я пошла!
Из ворот вышла высокая красивая женщина, такая же русоволосая и светлолицая, как Валя. Они обнялись и о чем-то заговорили вполголоса. Затем Валя легко и быстро зашагала по улице; косы бились о ее походный мешок. На углу она оглянулась, помахала матери рукой и скрылась за поворотом.
В узенькую калиточку я прошел из сада во двор. Тетя Нюша в сарафане доила в сарайчике корову, тугие струйки молока звенели в подойнике. Корова жевала губами и время от времени шумно вздыхала.
Тетя Нюша кончила доить, поднялась раскрасневшаяся, с капельками пота на лице и улыбнулась.
— Ты уже встал, Витюша? Выпей-ка молочка парного.
Я тут же во дворе выпил кружку теплого пахучего молока. Тетя Нюша внимательно, наблюдала за мной и предложила вторую кружку. Я молча замотал головой и вытер ладонью губы.
Из двери высунулся дядя Леня в белой майке без рукавов, с бритвой в руке. Мыльная пена пышно покрывала его худощавое лицо и длинную шею.
— Нюша, а пускай-ка он в кино на дневной сеанс сходит. Чего ему скучать-то? Как ты думаешь, Витюша? Сегодня «Таинственный остров» идет. Хо-орошая картина!
После завтрака я отправился в город. День был спокойный и жаркий. Дворники поливали улицы из шлангов, вода трещала и шипела на булыжниках, тихо шелестела на листьях берез, когда струи воды взлетали кверху. Ребятишки прыгали по лужам, счастливо визжали и просили:
— Дяденька, обкати разочек!..
Солнце сверкало в распахнутых створках окон, под ветерком чуть-чуть шевелились занавески, и откуда-то доносились мерные и торжественные звуки рояля.
Тихий, славный город! Я, наверное, всегда буду помнить его таким солнечным, с белыми занавесками на окнах и мягкими, приглушенными расстоянием звуками рояля.
Выйдя из кино, я увидел на площади целое море белых рубашек и красных галстуков. И я сразу заметил Валю. Как только смолкла музыка, Валя вышла на тротуар и певучегромко скомандовала:
— Сми-ирно! Ша-агом марш!
Необыкновенные приключения островитян, которые я только что смотрел в кино, сразу улетучились из моей головы. Я понял, что Валя председатель совета туристского лагеря, что она уезжает из города, и мне почему-то сделалось грустно.
Я стоял, прислонившись к дереву, и смотрел, как уходят на вокзал туристы. В последнюю минуту Валя внезапно повернула голову и узнала меня. Сначала она нахмурилась, но вдруг улыбнулась и помахала рукой. Через несколько секунд она исчезла, а я еще долго смотрел вел ребятам.
Глава ВТОРАЯ Сын телеграфиста
— Вечер добрый! — сказал Саша. Ты что, рисуешь?
— Да нет, это я просто так, — смутился я и прикрыл бумагу рукой.
— Нет, ты брось прятать, — дернул он подбородком, — нехорошо талант скрывать. Дай-ка посмотреть, что у тебя там. Да ты не стесняйся… Ух, ты! Да это же у тебя пионерка нарисована! Смотри, и галстук и мешок походный… Так ты же просто художник, Витя!
Он поднял на меня свои черные восхищенные глаза.
— Что ты, Саша? Ну какой я художник?…
— Да еще какой! — Он положил на мое колено руку и заглянул мне в глаза. — Скажи, ты рисовал в стенгазете?
— Ну, рисовал…
— Так я и знал! — Саша довольно хлопнул ладонью по моему колену. — А у меня как раз на художников дефицит. Я, понимаешь, редактор стенгазеты… Ты завтра вечером что делаешь?
— Ничего. А что?
— Пойдем к нам в училище? Поможешь мне стенгазету выпускать.
— Неудобно, Саша…
— И такое скажет — неудобно! Вот я директору расскажу про тебя, так мы тебя с оркестром встретим! Ладно?
— Ладно, — улыбнулся я.
…Мне понравилось училище Саши.
В светлом двухэтажном здании, окруженном молодыми липами и цветочными клумбами, нас встретила пожилая уборщица.
— Эй, ноги! Но-оги, ребята!
— Есть, тетя Дуся! — взял под козырек Саша.
Мы тщательно вытерли ноги и на цыпочках пошли по длинному коридору. Только что вымытый, он еще не высох и матово отсвечивал,
— Ты не смотри, что тетя Дуся кричит, — шептал мне Саша, — вообще-то она душевная.
В клубной комнате на двух составленных столах лежала длинная стенгазета. Она была почти готова. Не хватало некоторых заголовков и рисунков, да в самом центре еще не была наклеена одна заметка.
У стенгазеты шумно толпились ребята, двое из них, неуклюже обнявшись, вальсировали вокруг стола. Кто-то подпевал им и ладонями выбивал такт по сиденью стула.
— Знакомьтесь, — сказал Саша, — это тот самый художник из Москвы, что я говорил… Да что вы вертитесь, как в детском саду! Дайте человеку к газете подойти.
Мне стало неловко от всеобщего внимания и, как мне показалось, насмешливых взглядов, устремленных на безукоризненную складку моих брюк. Я поспешил занять место у стенгазеты и спрятал ноги под стол.
— Понимаешь, Витя, — говорил мне Саша, — мы объявили конкурс, кто лучше заметку напишет о том, как изменился Борисов в годы советской власти. Вот смотри, что получилось. А снимков сколько, видишь? Это он все наснимал, Гриша Науменко. У него фотоаппарат — первый класс! Он и тебя снимет, если хочешь. Гриша, снимешь?