Он просунул голову в соседнюю комнату и, увидев поднимающуюся с постели белую, как мел, маму, попятился.
— Больной?
— Да, больной, — торопливо поддакнула тетя Нюша. — Очень сильно больная.
Офицер повернулся к солдатам, что-то скомандовал, и они так же быстро исчезли, как и появились, оставив в доме смешанный запах кожаных ремней, пота и одеколона.
Краска медленно возвращалась на лицо тети Нюши.
— Ну, Таня, вот и мы с тобой на этих иродов посмотрели. А трусливые, видно! Вишь, как тебя испугались!
«Я видел настоящих фашистов, — подумал я, приходя в себя. — Так вот какие они!»
— Страшно? — спросил Саша.
— Нет… — соврал я и, заметив в его глазах недоверие, поспешно прибавил: — Хочешь, пойдем сейчас за твоими вещами?
— Ой, дети, уж лучше бы вы никуда не ходили сейчас, — просяще сказала мама.
— Мамочка, ты не беспокойся, все будет хорошо. Ведь мы вдвоем пойдем… Да и не боюсь я их совсем.
Теперь мне и на самом деле начало казаться, что я не боюсь фашистов. Может быть, это утро, когда я увидел направленный в мою грудь пистолет, стало для меня маленьким боевым крещением и благодаря ему я научился впоследствии спокойно смотреть в лицо опасности.
После завтрака я и Саша вышли из дому. Мама и тетя Нюша с тревогой смотрели нам вслед из окна.
Небо хмурилось, где-то далеко, за городом, лениво урчал гром. В неподвижном душном воздухе парило, откуда-то тянуло гарью. Деревья стояли, не шелохнувшись, опустив, словно крылья, усталые запыленные листья,
Мы шли по пустынной, заваленной щебнем и мусором улице, которая теперь казалась мне почти незнакомой. Где-то звучали громкие голоса. Кто-то весело кричал что-то на чужом языке. Кто-то смеялся.
— Расположились, как дома, — зло шепнул Саша.
Дом Саши не пострадал от бомбежки. С улицы были видны тюлевые занавески и целая заросль домашних цветов на подоконниках. Во дворе на крыльце дома сидел пышный сибирский кот. Увидев нас, он выгнул спину, фыркнул и прыгнул на крышу сарайчика.
— Кис, кис! Вася, Вася! — тихонько позвал его Саша, но кот уже исчез. — Совсем одичал от войны…
Перед дверью мы постояли, прислушиваясь. В комнате неясно раздавались голоса, смех. На лице Саши мелькнуло беспокойство. Он сдвинул брови, взглянул исподлобья на меня и решительно открыл дверь.
За столом посреди комнаты, лицом к двери, сидела красивая женщина лет тридцати. Она держала в руке рюмку и жеманно улыбалась. Ее окружали гитлеровцы — человек пять, все краснолицые.
Увидев нас, она перестала улыбаться и чуть недовольно прикусила губу. Все сидящие за столом немцы одновременно повернулись к нам.
— Кто это? — по-русски спросил один из них, в черном костюме, гладко причесанный. По-видимому, лежащая на комоде черная пилотка с черепом и костями принадлежала ему. Он поставил на стол рюмку и поправил на поясе кобуру пистолета. От женщины не ускользнуло это движение, и она поспешно поднялась, зашуршав оборками своего яркого шелкового платья.
— Это мой пасынок, Отто! — растерянно проговорила она, со страхом поглядывая то на нас, то на кобуру. — Я уже рассказывала… Помните, пасынок…
— Приятно познакомиться, — равнодушно сказал черный, в упор разглядывая нас мутными глазами. — А это, наверное, его товарищ? Правильно?
Мы молчали. Внезапно он остановил глаз на медной пряжке Сашиного пояса со знаком «РУ» и медленно подошел к нам.
— Как это понимать? — Он наклонился и постучал ногтем по пряжке. На меня повеяло дыханием, пропитанным винными парами.
Женщина, торопливо вышла из-за стола. Она забыла поставить рюмку и теперь стояла перед нами, покачиваясь и выплескивая на пол капли вина.
— Как это понимать? — повторил черный. — Комсомолец? Пионер? Правильно?
— Это форма ремесленного училища, Отто…
— Что значит ремесленное училище?
— Такое училище… школа. Там подростки учатся, квалификацию получают.
— Зер гут! — усмехнулся черный. — Фюреру нужны квалифицированные рабочие.
Он что-то произнес по-немецки, обернув лицо к столу, и другой пожилой немец поспешно протянул нам две плитки шоколада. Мне показалось, что все эти гитлеровцы побаиваются офицера в черном.
— Возьми шоколад! — прошептала женщина. — Живо! Саша мрачно положил плитки в карман.
— Мне нужно тебе что-то сказать, Клавдия.
— Что там еще! — поморщилась она. — Идите гуляйте.
— Нужно! — упрямо повторил Саша.
— Господа, — певуче проговорила Клавдия, — извините, я выйду на минутку.
Она сказала это слово «господа» так просто и непринужденно, как будто привыкла говорить его всю жизнь. Вероятно, я посмотрел на нее очень изумленно, потому что она вдруг шепотом окрысилась на меня:
— Чего ты глаза вытаращил?… Ну, идите же в коридор. Вот еще морока на мою голову!
Когда мы вышли в коридор, с ее лица сразу слетело напускное жеманство.
— Олух, чего ты приперся? — яростно заговорила она. Лицо ее исказилось и покрылось красными пятнами. Расплескивая вино из рюмки, которую она все еще держала в руке, Клавдия говорила: — Ты что хочешь, чтобы они мне дом спалили? Или хочешь, чтобы они тебя пристрелили? Скажи, хочешь, олух? Шлялся где-то всю ночь сегодня и шляйся!
Слова с каким-то шипящим свистом срывались с ее искривленных бешенством, густо накрашенных губ. Саша засопел — я заметил, что он всегда сопит, когда начинает злиться. Однако ответил он сдержанно:
— Я перебираюсь на другую квартиру, Клавдия.
Она сразу умолкла и, помедлив, спросила:
— Куда?
— Вот к нему, — указал он на меня.
— Куда это к нему?
— К Леониду Федоровичу.
— Ну и дурак! — сказала она уже относительно спокойно. — Леонид Федорович член партии. Ты хочешь, чтобы тебя вместе с ним на веревку вздернули?
Саша засопел еще громче. Внезапно он выпалил краснея:
— Папа не член партии, а не стал бы с фашистами вино пить! Подожди, Клавдия, он еще вернется!
Я вздрогнул и сжался: мне почему-то показалось, что она сейчас его ударит. Но у нее задергалось лицо и растерянно отвисла накрашенная губа.
— Саша… — хрипло сказала Клавдия, поеживаясь, словно ей стало холодно. — А что делать, Саша?… Ведь жить хочется…
— Не так жить надо!
— А как? Они… — Клавдия кивнула на дверь, — обещают мне помочь торговлю открыть… Говорят, теперь простор будет с этой, как ее… частной инициативой.
— Вот оно что, — криво усмехнулся Саша. — Ты всегда длинный рубль любила.
— Ну и что ж, что любила?
— А то ж… Стыдно мне за папу!
Она вдруг опять взорвалась и зашипела:
— Не твое это дело! Понял? Не твое! Убирайся, куда хочешь, а меня не учи, как жить. Как хочу, так и живу! Убирайся!
— Не гони, сам уйду.
— И уходи!
— Вот возьму, что надо, и уйду.
— Что это ты возьмешь, интересно? — приподняла она нарисованные брови.
— Много не возьму, не беспокойся. Белья смену мне надо, простыню да одеяло.
— А вот этого не хочешь? — Клавдия подняла свободную руку и показала ему кукиш. — Не для того наживалось все, чтобы из дому таскать.
— Не ты наживала! — выдохнул Саша. — Папино все это.
— Вот я сейчас офицера позову, — сказала она, протягивая руку к двери. — Хочешь, позову?
— Пойдем, Саша, — тронул я товарища за плечо, — обойдемся. У нас простыня с одеялом найдутся.
Несколько секунд Саша презрительно смотрел на мачеху, потом круто повернулся и вышел на крыльцо. Я поторопился за ним, споткнулся о порог и испуганно оглянулся на Клавдию. Она стояла, сжав губы, с рюмкой в руке и молча глядела нам вслед.
— Ну вот, Витя, был дом — нет дома… — вздохнул Саша.
— Ничего, Саша, не пропадем!
— Частная инициатива! — зло сказал он. — Ладно, леший с ней, с частной инициативой!
Он достал из кармана плитки шоколада, презрительно посмотрел на них и, широко размахнувшись, швырнул их через забор на огород.
— Пойдем, Витя, Валентину искать.
Но мы не успели дойти до ворот, как на двери щелкнула щеколда и во двор вышел тот самый пожилой немец, который дал нам шоколад. Увидев меня и Сашу, он улыбнулся и поманил пальцем. Мы подошли.
— Чего надо? — спросил Саша.
Немец похлопал его по плечу и о чем-то быстро заговорил. Он постучал пальцем в мою грудь, потом в грудь Саши и, наконец, в свою собственную и, вздохнув, показал рукой на запад.
— Это он говорит, что у него в Германии такие, как мы, дети есть, — догадался я.
— И сидел бы там со своими детьми, — сказал Саша, — мы его сюда не звали. Эй ты, фашист, уезжай домой!
— Фашист? — немец отрицательно покачал головой. — Найн, найн…
— А если не фашист, все равно проваливай! — Саша потыкал пальцем в его грудь и махнул на запад.
Немец заулыбался, закивал головой и подмигнул Саше. Как видно, ему было ясно, о чем идет речь. Но тут же он развел руками и снова вздохнул, давая понять, что это от него не зависит.
— Гитлер, — тихо сказал он и многозначительно поднял палец.
— А вы бы своего Гитлера вот так! — Саша сжал кулак и постучал им по своему затылку.
— Тсс!.. — испугался немец, оглядываясь на дверь. Он сделал вид, что рисует пальцем на своем лбу череп со скрещенными костями. — Тсс… Эс-эс!
— Эсэсовец, — понял Саша. — Это он, Витя, наверно, про того черного говорит. Ишь ты! Сам его боится.
— Эсэс… овец, — выговорил немец. — У-у, некорош… тсс…
Он вынул горсть конфет, тщательно разделил их пополам и рассовал в наши карманы.
— Ладно, так и быть… — усмехнулся Саша. — Возьмем, что ли, Витя?
Мы вышли за ворота. Я сказал:
— А они-то, немцы, тоже разные бывают.
— А мне дела нет, какие они бывают! — Саша зло поморщился. — Раз пришел с нами воевать — значит враг. Гляди-ка, что наделали, гады! — он кивнул на сожженную улицу и вздохнул. — Говорит, не от него это зависит. А от кого это зависит? Такие, как он, и наделали все это!
Мы шли молча, смотря на разрушенный город. Иногда нам встречались редкие прохожие. Все они торопились, опасливо поглядывая по сторонам.