— Что случилось?
— Тише! Наши листовки!
— Где? Где? Дайте, товарищ!
— Все кончились…
— Эх, ты. Жалость!
— Дайте хоть одну, граждане!
Меня снова зажали, и я выпустил на волю еще партию листовок. Выбравшись из толпы, я увидел, как со всех концов базара продолжают сбегаться мужчины, женщины, дети. Меня почти сбил с ног низенький старый колхозник. Он тяжело дышал, седая голова его тряслась, и покрасневшие обветренные глаза слезились. Старик схватил меня за руку твердыми шершавыми пальцами и сокрушенно — вздохнул.
— Опоздал! Ох, господи ты боже мои… Ноги мои не такие! Сыночек, миленький, ты, должно, успел подхватить? Подари мне, старому! Говорят, наши там пишут! А я тебе лучку, морковки дам. Подари, сыночек!
— Одна у меня есть, дедушка. Нате, возьмите, — шепнул я и передал старику листовку, которая и на самом деле у меня была последней.
Где-то неподалеку раздался свисток и следом за ним громкий и гневный голос какой-то девушки:
— Отойди! Ну! Читала, потому что глаза есть! И буду читать! У, гад фашистский!.. Ой, маменька, да что же ты мне, проклятый, руку выламываешь… Ой, ратуйте, люди добрые!
Толпа расступилась. Задыхающийся полицай, здоровый и мордастый, с тупым упорством тянул по образовавшемуся проходу девушку со сбившимся на плечи платком.
— Вот я тебя в гестапо, ба-альшевицкая твоя душа! — шипел он.
— У тебя, гадина, совсем души нет!
Девушка ухватилась за белую нарукавную повязку полицая, на которой было написано: «Служба порядка». Слова эти никак не вязались с видом полицая, который был похож на бандита. Да и мог ли кто-нибудь другой, кроме уголовника, согласиться по доброй воле исполнять эту гнусную и презренную должность.
Девушка рванулась, повязка лопнула и упала под ноги. Это окончательно разъярило полицая. Он широко размахнулся, чтобы ударить девушку, но она вдруг юркнула в сторону и исчезла в толпе.
— Стой! — хрипло заорал полицай, устремляясь за ней. Но толпа уже сомкнулась, и он беспомощно метался, зажатый со всех сторон. — Разойдись! — хрипел он, размахивая над головой кулаком. — Разойдись, говорят вам!
— Да я-то что могу сделать! — громко ответил ему чей-то веселый голос. — Меня самого зажали.
— Разойдись… я жаловаться буду!
Это было глупо, и толпа дружно захохотала.
— Напиши заявление Гитлеру, нехай танк на помощь пришлет! — крикнули издалека.
Новый взрыв хохота прокатился по базару.
Через минуту толпа поредела. Полицай отряхнулся, как собака, вылезшая из воды, подобрал свою затоптанную повязку и торопливо ушел, красный и помятый.
Домой я не шагал, а летел. Все пело у меня внутри. «Нас много, нас много!» — повторял я в уме в такт шагам.
Саша уже сидел на лавочке возле ворот. По его сияющему лицу я понял, что свое задание он тоже выполнил успешно.
— Я на станции у железнодорожников был. Что за люди, Витя, — шептал Саша возбужденно. — Им бы дать сейчас оружие, они бы весь город перевернули! Честное слово!
Во дворе нас ждала неприятность. На крылечке сутулилась печальная тетя Нюша.
— Увели нашу корову, мальчики, — сказала она тихо. — Ждала я этого, а все-таки жаль… Так жаль! — По ее щеке покатилась слеза.
…Вечером, когда я закрывал ставни, меня окликнула из-за забора Валя. Так и не закрыв последнюю ставню, я бросился на улицу, подхватив по дороге Сашу.
Валя стояла у калитки с невысоким широкоплечим парнем в сапогах и кепке, лет восемнадцати-двадцати. В сгустившемся сумраке я не мог разглядеть его лица.
— Петрусь, — представился он, протягивая нам руку.
Все движения его были быстрыми, но было в них в то же время что-то неуловимо мягкое и ловкое. Он крепко тряхнул руку мне, потом Саше и, чуть-чуть раскачиваясь на носках, спросил:
— Кто племянник Леонида Федоровича?
— Я…
— А это Саша?
— Да.
— Привет вам от Леонида Федоровича. — Он, помолчав, добавил: — Вы знаете, где немцы трофейное оружие держат?
— Знаем.
— И как туда ползти, знаете?
— Я сам туда лазил, — сказал Саша.
— В общем придется мне этим делом заняться. Мы хотели разом все забрать, да нет подхода к городу. Придется в общем постепенно. Ну так что ж, пошли.
— Куда? — спросили мы с Сашей в один голос.
— Как куда? — удивился Петрусь. — За оружием!
Я растерянно посмотрел на Сашу, подумав о том, как будут волноваться мама и тетя Нюша, если мы не явимся сейчас домой. Саша угадал мои мысли:
— Ничего, Витя, скажем, что с Валей разговаривали. Ты подождешь нас, Валя?
— Я пойду с вами, ребята. Там будет много работы… А потом я, пожалуй, зайду к тете Нюше.
— Лопату захватить надо, — сказал Петрусь.
Я взял в сарае лопату, даже не спросив, зачем она нужна, и мы цепочкой двинулись огородом на выгон.
Ночь была черная и прохладная. Темнота такой плотной стеной поднималась перед глазами, что мне не было видно ни одного из моих спутников. Я слышал только их дыхание и легкий шелест травы под ногами. Землю, воздух, небо — все заволокла эта недвижная, влажная, наполненная острыми запахами тьма. Пахло сырой землей, высыхающей травой и еще чем-то особенным, чем пахнет обычно осенью в лесу и в поле. Где-то в небе слышалось тонкое курлыканье журавлей. Потом оно стихло, и на смену ему явились далекие звенящие звуки: на большой высоте шли самолеты. Я сразу определил, что это наши, советские машины, по ровному и плавному гулу моторов, в отличие от которого немецкие самолеты летят с прерывистыми, какими-то рыкающими звуками. Наши летчики вели машины на запад бомбить вражеские тылы. Словно подтверждая мою догадку, далеко за городом начали бить немецкие зенитки. Скоро они смолкли, и снова вокруг стало угнетающе тихо.
— Стоп! — шепнул идущий впереди Саша. — Дальше идти опасно, надо ползти…
Я налетел на остановившегося Петруся и почувствовал, как в мою спину ткнулась Валя. Мы начали двигаться на четвереньках. Это было очень своевременно, потому что впереди у сараев вдруг вспыхнул синеватый огонек, резко хлопнул выстрел ракетного пистолета и, прочертив в темноте кривую белую линию, в небе зажглась осветительная ракета. На несколько секунд стало совсем светло, и в колеблющемся свете я увидел степь, далекую гряду леса и совсем близко — метрах в ста — сараи с косыми, бегущими по выгону тенями.
Мы неподвижно лежали на земле. А когда стало снова темно, я почувствовал под щекой влажную траву и поймал себя на том, что мне хочется как можно глубже втиснуться в землю. Я приподнял голову и вытер мокрую щеку. После яркого света ночь показалась еще черней, и мне внезапно представилось, что мои товарищи исчезли и теперь я здесь совсем один, в густой бесконечной темноте, рядом с врагами. Противная мелкая дрожь пронизала мое тело и, усиливаясь с каждой секундой, трясла меня все больше и больше.
— Саша… Валя… — жалобно шепнул я. Мне никто не ответил, но почти сейчас же я услышал позади движение и понял, что ко мне подползает Валя. Потом впереди зашептал Саша:
— Петрусь…
— Я…
— Тут недалеко канава. По ней надо…
— Вы ждите меня, а я полезу, — прошептал Петрусь так спокойно, словно речь шла о чем-нибудь самом обычном и неопасном.
— Один полезешь? — спросил Саша, и в его шепоте послышалось разочарование. — А как же мы?
— Вас не велено брать.
— Да ведь в темноте ты не найдешь, куда там лезть, а я знаю: я там днем был!
Петрусь помолчал, по-видимому, он колебался.
— Добре, полезли вдвоем, — наконец согласился он.
Мы ждали их долго. Несколько раз над сараями взлетали осветительные ракеты, озаряя ночь ярким, режущим глаза светом. Когда над выгоном становилось светло, я видел, что Валя недвижно лежит на животе, подложив под подбородок кисти рук.
— Тебе страшно? — шепнул я.
— Да, — просто ответила она. — А тебе?
— Сначала было страшно, а теперь уже нет.
Мы замолчали. С черного неба до нас долетело далекое курлыканье.
— А журавли все летят, — шевельнулась Валя, и я услышал, как она вздохнула. — Если бы не война, уже начался бы учебный год…
— Тсс, — приподнялся я на руках, услышав шуршание лопухов, — кажется, ползут…
Это действительно возвращались Петрусь с Сашей. Они добыли два легких пулемета и, положив их возле нас, сейчас же собрались ползти снова.
— Это неправильно, Петрусь, — горячо зашептал я. — Пускай Саша теперь здесь, а я полезу.
— И я, — сказала Валя. — Слышишь, Петрусь?
— Перестаньте! — ответил он. — Что это, игра, что ли? Всем туда незачем ползти. Стыдно тебе, Валя! Ты же знаешь, что сейчас делать нужно.
— В окоп? — услышал я ее голос.
— Ну да.
Петрусь и Саша уползли. Валя прошептала:
— Возьми один пулемет, Виктор. Только осторожней, чтобы он не стукнул о лопату.
Я повиновался и тревожно спросил:
— А мы не заблудимся?
— Ну вот еще! Я здесь тысячу раз в мяч и в салочки играла.
Я слышал, как она тяжело вздохнула, поднимая другой пулемет, и подумал, что по всем правилам мне нужно было нести оба пулемета, а ей дать лопату. Но я ничего не сказал ей, понимая, что Валя ни за что не согласится на это.
Мы все дальше удалялись от сарая, поднялись и зашагали под горку, и, когда в темноте неясно блеснула река, Валя остановилась.
— Здесь…
В старом, уже начавшем зарастать травою окопе мы выкопали яму и положили туда пулеметы. Через некоторое время пришли Петрусь и Саша с какими-то ящиками.
— Патроны, — сказал Саша, тяжело дыша. — Здорово мы обставили немцев!
Скоро все было засыпано землей, и Петрусь, предупредив, что придет на другой день к вечеру, скрылся в темноте. Я спрятал в траве лопату, и мы втроем отправились домой.
Шел третий час, когда я робко постучал в дверь. Мама и тетя Нюша, разумеется, не спали. Я ждал, что они накинутся на нас с упреками и расспросами, но, к моему удивлению, обе молчали. Они не удивились даже позднему появлению Вали.
Только когда мы сели за стол и тетя Нюша принесла кастрюлю с дымящейся картошкой, я понял по их безмолвным вопрошающим взглядам, как они взволнованы.