— Можно мне у вас сегодня переночевать, тетя Нюша? — нерешительно спросила Валя.
— Конечно, детка. И сегодня и завтра — когда хочешь. Только вот…
— Что, тетя Нюша?
— Только вот не по себе нам, Витюша, с твоей мамой, что мы с ней ничего не делаем… — у тети Нюши дрогнул голос. — Мы весь вечер про это только и говорим! Все борются с проклятыми — и стар и мал. А мы, домашние хозяйки, даже за ворота не выходим. Перед вами, ребятами, стыдно.
— Да ведь мы, тетя Нюша… — начал я.
— Молчи, Витюша! — перебила она и махнула рукой. — Разве мы ничего не понимаем? Все видим и все понимаем! Ладно уж, ешьте скорей и ложитесь спать.
Глава ДЕВЯТАЯ ДНИ И НОЧИ
На третий или четвертый день Валя с горечью сообщила, что Петрусь убит во время перестрелки с немецким патрулем. За эти несколько дней мы сильно привязались к нему, несмотря на то, что он был скуп на слова и ничем кроме дела, не интересовался.
Смерть Петруся очень расстроила меня и Сашу, но горевать было некогда. Баля сказала, что нам поручено продолжать начатое дело, и мы с жаром принялись выполнять задание.
Долгое время в ту осень мы жили тревожной, лихорадочной жизнью, недосыпая, забывая о еде.
Мы вытащили из сарая десятки винтовок, автоматов и пулеметов, много гранат и ящиков с патронами, много килограммов тола.
Добытое оружие мы закапывали в старом окопе и каждый раз убеждались, что все закопанное всякий раз исчезало. Это наполняло нас радостью и гордостью и придавало новые силы: значит, мы стараемся не зря!
Довольно часто мы лазили в сарай и днем — прятали оружие в бурьяне, а с наступлением темноты перетаскивали его в окоп.
Иногда, лежа в канаве, я слышал неподалеку шаги и чужой говор. Сердце у меня билось тяжело и медленно, вперемежку с его ударами в висках стучала кровь. Я не раз думал о том, как поступлю, если немецкие часовые обнаружат меня в канаве. Одного из них, а может быть, и второго мне удастся застрелить из пистолета, который я, так же как Саша и Валя, держал при себе, когда лазил в сарай. Но на выстрелы прибегут другие немцы и раньше, чем мы успеем добежать до реки, нас, наверное, окружат. Мы заляжем и будем отстреливаться, пока хватит патронов, а потом — смерть. Ну что ж, пусть смерть! Но с помощью добытого нами оружия партизаны уничтожат немало фашистских захватчиков и отомстят за нас, за нашу родную землю.
…Как-то утром к нам пришел Гриша Науменко. Мы давно не выходили в город и лишь по рассказам Вали знали, что Гриша и Нина Воронкова продолжают распространять в городе листовки и что Гриша каждый день придумывает что-нибудь новое. То он наклеит листовку на дверь городской управы, то напишет масляной краской на заборе гестапо: «Смерть фашистским захватчикам!» — и гестаповцы потом полдня соскабливают эту надпись. Такими же лозунгами Гриша недавно украсил забор на центральной улице. Валя со смехом рассказывала нам, что немцы думают, будто в городе действует большая подпольная организация, и строят всяческие планы, чтобы изловить подпольщиков.
Гриша просунул в дверь голову, лукаво прищурив глаза с белесыми, но очень густыми ресницами.
— Здравствуйте, братцы, — сказал он.
— О, гроза гестаповцев! Здорово! — весело приветствовал его Саша. — Входи, входи!
Гриша переступил порог посмеиваясь:
— Ишь ты! Они только с постели поднимаются. А Валя говорит, важным делом заняты.
— Как живешь, Гриша?
— Живу, ребята, если по-честному признаться, — никуда не годится.
— Что так?
— Жрать нечего!
— Ой, ой! — сказала входящая в комнату тетя Нюша и поморщила нос. — Что это за лексикон, мальчики?
Гриша смутился:
— Это я оговорился, простите меня, пожалуйста.
— Ну и хорошо, — улыбнулась тетя Нюша. — А теперь, коли тебе хочется… есть, я предложу сейчас всем позавтракать вареной картошкой.
— С полным моим удовольствием! — выпалил Гриша, но, спохватившись, покраснел и прибавил: — Только, может, у вас самих мало?
— Чего, картошки? Нет, пока еще есть. Но не обессудь: у нас на завтрак картошка, на обед картошка и на ужин картошка.
— Так это же замечательно — три раза в день! — причмокнул Гриша языком. — А я уже давно на один раз перешел.
Тетя Нюша поставила на стол горячую картошку и налила в блюдечко подсолнечное масло.
— Да у вас и жиры есть! — воскликнул Гриша своим тоненьким голоском. — Как в ресторане, чтобы мне провалиться на этом месте!
Он ел жадно, звучно жевал, раздув одну щеку, и вместе со скулами на его лице двигались не только веснушки, но и белесые брови и даже уши. Макая картофелину в масло и густо посыпая ее солью, Гриша восторженно покачивал головой и приговаривал:
— Никогда не ел ничего вкуснее! Это, братцы, пирожное, а не картошка!
Покончив с завтраком, Гриша откинулся на спинку стула и блаженно закатил глаза. Потом вдруг поднялся, выскользнул в коридор и сейчас же вернулся с небольшим мешком, наполовину чем-то наполненным.
— Что это? — удивленно спросил Саша.
— Это гусь!
— Что-о?
— Я говорю — гусь… — Гришины глаза лукаво искрились. — Или ты забыл, Александр, какие до войны были гуси? Такие белые, с крыльями, по воде плавали и кричали: га-га-га!
Он открыл мешок. Там была махорка.
— Зачем ты принес… это? — мрачно спросил Саша. — Я не курю.
— И я не курю. Я же говорю, что это гусь!
— Чудно как-то шутить ты начал, Гриша.
— А я не шучу. Это ты соображать начал медленно, Александр.
— Да скажи ты толком, в чем дело?
— А в том, что я на базаре с одним старичком колхозником договорился. «Если ты, — говорил он мне, — доставишь нам в деревню табачку или даже, на худой конец, сигарет немецких, то мы тебе, как ни трудно, а мучки соберем, да и гуся дадим в придачу. Совсем, — говорит, — у нас курева нету». Понятно?
Саша восхищенно взглянул на меня.
— Ловко! Смотри, Витя, какая гора махорки! Я думаю, за такую гору и два гуся дадут.
— Может, и два, — согласился Гриша. — Ну, так как, братцы, пошли в деревню?
— А далеко?
— Далековато… Километров двадцать. Не раньше как завтра вернемся.
Саша задумался.
— Обоим нам нельзя: мы Валю ожидаем. Вот что, Витя, ты оставайся, а я пойду с ним. А где же ты махорку достал?
— Батины запасы, — вздохнул Гриша, — еще довоенные. Ничего, небось не осерчает, когда с войны вернется.
Саша и Гриша быстро собрались и ушли. Я проскучал целый день, поджидая Валю. Но она не пришла.
Весь день мама и тетя Нюша возились со старым ватным одеялом, из которого они кроили мне стеганую курточку и теплые брюки. Каким-то чудом у них вышло и то и другое, и мама, довольная и порозовевшая, долго примеряла на мне это новое одеяние. Я машинально поворачивался перед зеркалом и с удивлением рассматривал неуклюжего подростка с длинными руками и целой гривой каштановых волос, чуть вьющихся на висках и затылке.
— Вполне хорошо, — говорила тетя Нюша. — А валенки он будет носить мои, а шапку — Лёнину. Тебе нравится, Витюша?
— Угу, — промычал я, разглядывая свое похудевшее лицо с едва различимым пушком над верхней губой, и неожиданно подумал почему-то о том, какой я, должно быть, некрасивый по сравнению с Валей. «Урод, — думал я. — Курносый! Скулы торчат, уши торчат! Ух, какой урод! Да еще голос такой противный!»
В последнее время у меня начал ломаться голос. Я разговаривал то баритоном, то вдруг петушиным дискантом, и это очень веселило Сашу. Валя делала вид, что не замечает этого, хотя мне иногда казалось, что она скрывает улыбку.
— Тебе не жмет под мышками? — спросила мама.
— Угу» — сказал я.
— Что «угу»?
— Не жмет…
— Ну-ка, подними руку.
Я поднял руку.
— А теперь согнись.
Я согнулся.
— Мне кажется, Нюша, здесь надо немного отпустить.
— Ничего не надо немного отпускать! — сказал я раздраженно и снял стеганку. — Лучше бы ты, мама, немного подстригла мне волосы. Ты же знаешь, что в городе не работает ни одна парикмахерская.
Мама ласково рассмеялась. Она теперь редко смеялась, и меня всегда радовала ее улыбка, которая очень красила, словно освещала, ее лицо. Мне стало стыдно за грубость, я обнял маму, прижался к ее щеке и шепнул:
— Не сердись, мамусенька.
— Я не сержусь, Витюша. — Она провела рукой по моим волосам и, как будто угадав мои мысли, прибавила: — Сейчас ты станешь красивым, дай-ка ножницы.
Как я надеялся на ножницы! Но, взглянув после стрижки в зеркало, убедился, что мои уши стали торчать еще больше, чем раньше.
Совсем расстроенный, я лег в тот вечер в постель. «Ну и пусть я не красавец, — думал я. — Что же тут плохого? Не всем же быть красавцами! Чтобы бороться с врагами, не нужно быть красавцем!»
…Валя пришла на рассвете. На ней был синий лыжный костюм, немного вылинявший, но я невольно отметил, что он ей очень идет.
— Холодно на улице, — сказала Валя.
Мне показалось, что она чем-то возбуждена и скрывает свое волнение.
— А где Саша?
Я рассказал о затее Гриши с махоркой. Она нервно тряхнула головой.
— Не вовремя они это затеяли.
— Что случилось, Валя?
— Час назад стало известно, что гитлеровцы сегодня собираются вывозить со склада теплые вещи и… я предложила уничтожить их…
— Как?
— Сжечь склад.
— Когда?
— Немедленно… У меня есть термит и все, что нужно. Нас только просили не рисковать, но я сказала, что никакого риска нет.
Я надел свою новую стеганую курточку, и мы вышли на крыльцо. Утро только что начало разгораться. На юго-востоке рдела холодная заря; покрытые легким инеем крыши и ветки деревьев неясно розовели. Вокруг стояла тишина, и только одинокий воробей, разбуженный холодом, поеживаясь, чирикал на заборе. Почему-то я очень отчетливо, на всю жизнь запомнил этот розовый рассвет и нахохлившегося воробья на заборе.
— Валя, — сказал я, — а твоя мама знает, что… ты задумала?
— Мама? — она посмотрела на меня потеплевшими глазами. — Если бы ты знал, какая у меня мама! Это ведь моя мама, Виктор, и узнала, что немцы хотят вывозить вещи!..