— Валя, смотри, какое солнце, — сказал я. — Кто-то мне говорил, что это к морозу.
Она не ответила. Я взглянул на нее и запнулся. Валя спала у костра, откинувшись на траву и подложив под голову руку. Костер догорел, угольки тускнели и гасли. Я разгреб золу и достал испеченные картофелины. Валя пошевелилась, всхлипнула и открыла глаза.
— Кажется, я задремала, — засмеялась она. — Надеюсь, ты не воспользовался случаем и не съел всю?
Обжигаясь и дуя на пальцы, мы чистили картошку и быстро ели ее. Подмороженная картошка была сладковатой, но это, разумеется, не портило нам аппетита.
Небо снова заволокло тучами, и в воздухе похолодало.
— Пойдем, — поднялась Валя.
— Пойдем!
— Снег! — вдруг сказала Валя.
Редкие снежинки — одна, другая, третья — порхнули мимо нас. Потом снежинки начали падать все гуще и гуще. Вечером, когда мы добрались до города, все побелело кругом, и нас совсем замело. Измученные и голодные, мы еле двигались в сумраке по пороше.
Два солдата остановили нас у входа в город и осветили фонариком. Вероятно, наш вид развеселил их, потому что они рассмеялись. Один из них хлопнул меня по спине, махнул рукой и сказал:
— Ап…
Мы шли по белому, украсившемуся снегом городу, покачиваясь от усталости.
На улице Первого мая мы в безмолвии остановились, пораженные ужасом: дом старого сапожника сгорел. Из-под снега торчали черные, обуглившиеся стены…
— Пойдем к Грише Науменко, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Это ближе всего…
Валя молча кивнула. Не сказав друг другу ни слова, мы добрались до дома Гриши. Дверь нам открыл Саша.
— Вы?! — только вскрикнул он.
Помню, я был таким усталым, что даже не удивился, увидев его здесь.
Гриша лежал в постели, закрытый по самый подбородок одеялом: он был, видимо, болен, и Саша ухаживал за ним. Я, шатаясь, подошел к столу и сел. «Спать, спать…» — думал я и вдруг, как сквозь туман, услышал, как Валя тихо спросила:
— Где Воронковы?
— Потом, потом расскажем, — сказал Саша. — Ложитесь спать. На вас смотреть страшно!
— Спа-ать… — с трудом выговорил я непослушным деревянным языком.
Саша уложил меня на диване, и мою голову словно какой-то тяжестью придавило к подушке.
Когда я проснулся, было светло. Заснеженное дерево за окном ослепительно искрилось на солнце. Саша сидел возле постели Гриши и о чем-то шептался с ним. Увидев, что я поднял голову, они повернули ко мне лица.
— Где мои валенки? — спросил я, спуская с дивана ноги.
— Сохнут на печке, — сказал Гриша. — Саша, принеси ему…
Саша ушел в соседнюю комнату, и я слышал, как он там говорил:
— Бабуся, все встали, можно завтракать.
От слова «завтракать» у меня засосало в желудке.
Я надел теплые, почти горячие валенки. Приятная теплота потекла от ног по всему телу.
Вошла Валя, вытираясь на ходу полотенцем.
— Ты проснулся, Витя? — спросила она и попыталась улыбнуться. Но улыбка на ее бледном лице получилась какой-то невеселой, необычной. У нее задергался подбородок, она села к столу, закрыла глаза ладонями и заплакала.
— Валя! Что такое? Почему ты плачешь? — вскочил я.
— Случилось большое несчастье, Витя…
Я посмотрел на мальчиков. Саша хмуро сказал:
— Арестовали всех… И Воронкова, и Нину, и Катю…
Теперь мне стало понятно, почему сожжен дом сапожника — милого, хорошего и ворчливого старика. Соседи рассказали Саше, что, когда к Воронковым явились гестаповцы, он проломил одному из них череп сапожным молотком. «Я политикой не занимаюсь…» — вспомнил я слова Воронкова и подумал о том, какая это была замечательная семья — отец и две дочери. Семья честных и смелых советских людей. У меня до боли сжалось сердце и перехватило дыхание.
Валя вытерла глаза.
— Я не знаю, как нам поступить, ребята, — негромко заговорила она. — Я не знаю, кому передать мину… В городе действуют, конечно, и коммунисты и комсомольцы, но я была связана только с Катей и мамой.
— А тут и думать нечего! — ответил Саша. — Сами нефтебазу подорвем!
— Тише!.. — поднял я палец, увидев бабушку Гриши, вносящую завтрак.
Гриша успокоил меня:-
— Она, Витя, ничего не слышит. Старенькая. А вообще бабушка у меня хорошая, можете не беспокоиться.
После завтрака Саша ушел на разведку. Валя и я сидели подле окна, печально поглядывая на улицу. В воздухе медленно кружились снежинки.
Вскоре вернулся Саша и сообщил, что ему удалось точно выяснить, как лучше пробраться на нефтебазу. Когда стемнело, мы вышли из дому. Гриша смотрел на нас в окно, вытянувшись на постели, и помахивал рукой…
…Чего-то мы не рассчитали. В лесочке, неподалеку от которого гитлеровцы основали свою нефтебазу, нам следовало выждать подольше, пока не наступит полная темнота. А Саше, который пополз от лесочка к нефтебазе, надо было надеть на себя что-нибудь светлое. Об этом я подумал лишь тогда, когда увидел, что он очень заметен на снегу. Но Саше удалось добраться до огромной цистерны, и в ее тени мы на минуту потеряли его из виду. Мне почудилось, что я слышу, как щелкнула на магнитной мине чека, выдернутая Сашей, и я подумал, что теперь мина, наверно, уже присосалась к железной цистерне и что сейчас Саша поползет обратно. И действительно, через несколько секунд мы увидели его на снегу. Он полз к нам, торопливо загребая снег руками, чуть выгнув спину.
— Присосалась! — горячо шепнула Валя.
Мы стояли за деревом, не сводя с Саши глаз. Когда он был уже совсем близко от нас, раздался испуганный крик часового:
— Хальт!
Саша вскочил и побежал. И сейчас же загремели выстрелы. Он упал с разбегу в сугроб в нескольких метрах от нас и больше не шевелился.
— Саша! — громко крикнула Валя, так громко, что ее,
должно быть, услышали часовые. Мы бросились к Саше, попытались приподнять его и оттащить за деревья.
В ту же минуту оглушительный взрыв страшной силы потряс все кругом, земля заходила под ногами, и резкая боль пронзила мою руку.
— Саша… Саша… — как стон, повторяла Валя.
Его тело было тяжелым и непослушным. На снегу, на том месте, где он лежал, я вдруг увидел большое темное пятно.
С каждой секундой оно расплывалось все больше и больше. «Кровь!» — с ужасом подумал я и понял, что мой друг убит. Но я все еще шептал задыхаясь:
— Саша, дорогой!.. Саша!.. Вставай, Саша!..
— Бежим! — хрипло сказала Валя. — Саша убит…
… Мы много часов брели по лесу, падая и снова поднимаясь. Когда рассвело, у нас уже не было сил двигаться. Мы сидели в сугробе, окруженные тихими, торжественными елями. Тяжелый снег лежал на их мохнатых ветках. «Только бы не заснуть», — думал я и шептал:
— Валя, не спи… Валя, не спи…
Она открыла глаза.
— Я больше не могу, Витя. Брось меня… Иди один… Тут уже где-то близко сторожка. Иди один…
Я вскочил. Я хотел взвалить ее к себе на плечи и идти, идти… Но, вскрикнув от боли, упал в снег. Раненая рука дала себя знать.
Наступила тишина. Стало вдруг удивительно тепло и приятно лежать без движения и слушать, как где-то далеко-далеко стучит дятел. Неподалеку от нас за кустом села сорока, повертела черным клювом и, увидев нас, вспорхнула и тревожно застрекотала.
Остальное я помню как во сне. Чьи-то голоса… Скрип полозьев. Теплая землянка и склоненное надо мной лицо мамы…
А потом я помню ночные костры. Самолет садится на снежную площадку. И вот мы летим через линию фронта в Москву… В родную Москву!
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.