«р» истинным. Вообще, значение выражения «убедить» подразумевает, что субъект в силу веских оснований принимает то или иное мнение. Поэтому предложение
(V) Наконец я с помощью лжи убедил Н, что р кажется парадоксальным; его можно скорректировать в том смысле, что
(2) Наконец я с помощью лжи уговорил Н поверить (заставил его поверить), что р.
Если мы не удовлетворяемся указанием на лексическое значение слова «убедить» и хотим объяснить, почему предложение (Г) содержит в себе семантический парадокс, который можно устранить предложением (2), то нам следует исходить из той внутренней связи, которая существует между выражениями «убедить кого-либо в чем-либо» и «достичь в чем-либо обоснованного согласия». Убеждения в конечном счете покоятся на достигнутом в ходе дискурса консенсусе. Но тогда предложение (7') означает, что Н сформировал свое убеждение в таких условиях, в которых убеждения формироваться не могут. Ведь эти условия противоречат прагматическим предпосылкам аргументации вообще, в данном случае, правилу (2.7). Что эта предпосылка справедлива не только здесь и теперь, но и, неизбежным образом, для любой дискуссии, можно в дальнейшем показать, обратив внимание пропонента, берущегося отстаивать истинность предложения (Г),на то, как он запутывается в перформативном противоречии. Приводя какое-либо основание в поддержку истинности (7') и вступая таким образом в дискуссию, пропонент, кроме прочего, принимает и ту предпосылку, что с помощью лжи он никогда не сможет убедить оппонента, а разве только уговорить его принять что-либо за истину. Но тогда содержание обосновываемого утверждения противоречит одной из предпосылок, при которых высказывание пропонента может считаться обоснованием.
Подобным же образом следовало бы указать перформативные противоречия и в высказываниях пропонента, намеревающегося обосновать предложение:
(3') После того как мы вывели из дискуссии А, В, С... (то есть заставили их замолчать или навязали им свою интерпретацию), мы смогли, наконец, убедить себя в том, что N существует по праву,
— причем в отношении А, В, С... должно иметь силу, что они, во-первых, принадлежат к кругу тех, кого затронуло бы утверждение нормы N, и, во-вторых, как участники дискуссии ни в каком релевантном отношении не отличаются от остальных ее участников. При любой попытке обосновать предложение (3') пропо-пент непременно вступал бы в противоречие с аргумен-гативными предпосылками, изложенными в пунктах (3.1)—(3.3).
Конечно, то обстоятельство, что Алекси излагает эти предпосылки в форме правил, может привести к недоразумению, если считать, будто все реально проводимые дискурсы должны удовлетворять этим правилам. Очевидно, что во многих случаях дело обстоит иначе, и нам во всех случаях приходится довольствоваться лишь приблизительным соответствием. Возможно, недоразумение в первую очередь связано с двусмысленностью самого слова «правило». Ибо правила дискурса в том смысле, в каком о них говорит Алекси, не являются для дискурса конститутивными в том же смысле, что и, к примеру, правила шахматной игры для реально разыгрываемой шахматной партии. В то время как правила шахмат фактически определяют игровую практику, правила дискурса представляют собой лишь форму изложения молчаливо принимаемых и интуитивно сознаваемых прагматических предпосылок особо отличной речевой практики. Если всерьез сравнивать аргументацию с практикой игры в шахматы, то эквивалентом шахматных правил выступят, скорее всего, те правила, по которым строятся и обсуждаются отдельные аргументы. Для того чтобы практическая аргументация была безукоризненной, эти правила должны быть соблюдены фактически. Правила же (5.7)—(5.5) означают лишь, что участники дискуссии должны предполагать приблизительное и достаточное для целей аргументации соблюдение указанных условий, независимо от того, имеет ли (и в какой мере) это предположение в данном случае противоречащий фактам характер или не имеет.
Поскольку дискурсы подвержены пространственно-временным ограничениям и развертываются в контекстах общественной жизни; поскольку характеры участников дискуссии не интеллигибельны и могут побуждаться также иными мотивами, нежели единственно допустимый мотив совместного поиска истины; поскольку приходится упорядочивать чередование тем и докладов, регламентировать начало, окончание и возобновление дискуссии, обеспечивать релевантные требования и оценивать компетенции, постольку возникает потребность в институциональных мерах, способных настолько нейтрализовать неизбежные эмпирические ограничения, а также внешние и внутренние воздействия, которых можно избежать, что идеализированные условия, всегда уже предполагаемые участниками дискуссии, можно будет соблюсти хотя бы в достаточном приближении. Эти тривиальные проявления необходимости институциализации дискурсов никоим образом не противоречат отчасти расходящемуся с фактами содержанию их предпосылок. Скорее, попытки институ-циализации, со своей стороны, послушно следуют нормативным целевым представлениям, которые мы непроизвольно заимствуем в интуитивном предпонимании аргументации как таковой. Это утверждение можно подвергнуть эмпирической проверке на материале тех правомочий, иммунитетов, регламентов и т.д., с помощью которых теоретические дискурсы учреждаются в научных, а практические, к примеру, в парламентских предприятиях.104 Если мы хотим избежать «ошибки излишней конкретизации», нам нужно тщательно отличать правила дискурса от конвенций, которые служат для институциализации дискурсов, то есть для того чтобы идеальное содержание аргументативных предпосылок сохраняло свою значимость в эмпирических условиях.
Если мы, проведя эти краткие разъяснения и отложив на потом более точный анализ, примем правила, предварительно предложенные Алекси, то наряду со слабым, то есть не предопределяющим наши суждения понятием оправдания норм, будем располагать достаточно сильными посылками, для того чтобы вывести принцип U.
Если каждый, кто присоединяется к дискуссии, должен, кроме прочего, принять предпосылки, содержание которых может быть представлено в форме правил (5.7)— (5.5), и если мы также знаем, что значит гипотетически обсуждать, должны ли быть введены в действие те или иные нормы, то каждый, кто всерьез предпринимает попытку дискурсивно подкрепить притязания на нормативную значимость, интуитивно принимает методические условия, которые сродни косвенному признанию принципа U. Ведь из приведенных правил дискурса вытекает, что какая-либо спорная норма лишь тогда может получить одобрение со стороны всех участников практического дискурса, когда U имеет силу, то есть:
— когда прямые и побочные действия, которые общее следование спорной норме предположительно возымеет для удовлетворения интересов каждого отдельного индивида, мшуг быть без какого бы то ни было принуждения приняты всеми.
Если же теперь ясно, как принцип универсализации может получить обоснование посредством его трансцендентально-прагматического выведения из аргумен-тативных предпосылок, то саму этику дискурса можно построить на экономном положении D, гласящем,
— что на значимость могут претендовать только те нормы, которые получают (или могли бы получить) одобрение со стороны всех заинтересованных лиц как участников практического дискурса.105
Намеченное обоснование этики дискурса позволяет избежать путаницы при употреблении выражения «моральный принцип». Единственным моральным принципом оказывается приведенный принцип обобщения, который действует как аргументативное правило и принадлежит к логике практического дискурса. Принцип U следует тщательно отличать:
■— от каких бы то ни было содержательных принципов или основных норм, которые могут служить лишь предметом моральной аргументации;
— от нормативного содержания предпосылок аргументации, которые могут быть представлены в виде правил (например, правил (5.7)—(5.5));
— от принципа D, основоположения этики дискурса, которое выражает основное представление теории морали, но не принадлежит к логике аргументации.
Прежние попытки дать обоснование этики дискурса '■ радают тем, что правила аргументации накоротко за-ыкаются в них на содержания и предпосылки аргумен-ации — и смешиваются с «моральными принципами» ак основоположениями философской этики. Принцип I) представляет собой целевое утверждение, которое илософ старается обосновать в своем качестве теоре-пка морали. Намеченная нами программа обоснования качестве, как, наверное, можно теперь сказать, наиболее перспективного пути описывает трансценден-ально-прагматическое обоснование некоего норматив-ю-содержателыюго правила аргументации. Последнее, >азумеется, избирательно, но имеет формальный харак-р; оно совместимо не со всеми содержательными мо-альными и правовыми принципами, но, как правило гументации, не предполагает никакого содержатель-ого урегулирования. Все содержания, каких бы фунда-ентальных норм действий они ни касались, должны опасть в зависимость от реальных (или предпринятых качестве замены, проведенных в целях защиты) дис-рсов. Теоретик морали может участвовать в них как тинтересованное лицо, а в случае надобности — как шаток дела, но он не может вести эти дискурсы под свою диктовку. Теория морали, которая, подобно тому, как это делает, например, теория справедливости Ролза,