В.Ц.). В этом случае «Кругобайкальская колонизационная база заменилась бы Малоазийско-Кавказской с обязательным обладанием Босфором и Дарданеллами».
И далее поразительное размышление о том, как природные движения, в отличие от колонизационных, как широтное развертывание поясов леса и степи при их меридиональном – клиньями – нападении друг на друга побуждают «оседлого человека, выросшего на этой равнине, бессознательно копировать эти оба движения в своей колонизации, и от преобладающего в данное время успеха в том или в другом направлении зависит и географическая форма его могущественного владения» [Семенов-Тян-Шанский 1996, 608]. И, однако же, «в обоих случаях все-таки в наиболее прочном обладании России остается западная половина Империи приблизительно в ее нынешних границах, и защита именно ее от стремительного и серьезного нападения внешнего врага, безразлично с какой стороны, стихийно вызывает тот героический подъем народного духа» [там же].
Фактически при всем блеске работы Семенова-Тян-Шанского 1915 г. мы не можем не признать в ней текст внутренне расколотый (надтреснутый) по семантике и прагматике. Защита востока, призывы к интенсивному развитию русской Евразии, к доведению восточных «территорий» до состояния «штатов», протесты против колониального подчинения «Русской Евразии» – «Европейской России», призывы к геоэкономическому реанимированию этих пространств, ратования за меры, которые были бы эквивалентом перенесению столицы на восток; а с другой стороны, превознесение Европейской России как наиболее прочного владения Империи, пафос овладения проливами, «стремительного и неудержимого» движения России к Средиземному морю, готовность даже смириться с потерей «Кругобайкальской базы», заменив ее базой «Малоазийско-Кавказской», планы железных дорог «к Царьграду и Афинам» – признаки этой раздвоенности. Весь комплекс малоазийско-черноморских мотивов – воплощение фазы А. Мотивы, связанные с востоком, по характеру более сложны – тут и последние отголоски не исчерпанной, а прерванной евразийской интермедии, тут и устойчивая внеконъюнктурная тенденция дрейфа экономики на восток, на которую накладываются геостратегические циклы, модифицируя ее осмысление. (При настойчивом причислении России к Атлантическому миру стремление сконструировать в отпор претензиям «желтой расы» «Русскую Евразию» до Енисея – продолжение той же тенденции, которая в 1720-х побудила Татищева и Страленберга двинуть границу Евразии от Дона к Уралу.) Неоспоримо, что применительно к востоку меры по укреплению «острия меча» имеют в глазах Семенова-Тян-Шанского характер сугубо оборонительный; между тем, для южной части Балто-Черноморья он проектирует экспансию в тех или иных масштабах (проливы, железные дороги на Балканы, новые рынки). Эксперт, в 1910 г. готовый трактовать Китай как «Карфаген, подлежащий разрушению» любой ценой, в 1915 г. при всем увлечении обживанием севера и востока, пожалуй, готов даже смириться с утратой Забайкалья и Кругобайкалья, если эта потеря будет компенсирована серьезными успехами в «русской реконструкции» южной части Балто-Черноморья и прилегающего переднеазиатского пространства.
VI
Вторым русским геополитиком, ярко воплотившим тенденции этой новой фазы, следует назвать E.H. Квашнина-Самарина, лейтенанта, автора книги «Морская идея в Русской земле. История допетровской Руси с военно-морской точки зрения» (1912). Навеянная конкретными обстоятельствами – возрождением погибшего в русско-японскую войну Балтийского флота, – книга далеко выходит за рамки этого заказа. С одной стороны, это вообще наиболее последовательное обоснование принципа «похищения Европы» во внешней политике России, обоснование глубокое и заостренное. С другой же стороны, в этом обосновании делается упор на роль Балто-Черноморья: тем самым эта книга обнаруживает характерную геостратегическую логику именно фазы А. Это текст, важный для понимания геостратегической ментальности данной фазы; в частности, очень важны типологические параллели с идеологией и «системами» XVIII в.
Исходные задачи России с конца XV в. – «ограничить себя от Востока и Запада», утверждая им в противовес свою государственность, которую Квашнин-Самарин определяет так: «Государственность страны есть умение народа жить независимо своим трудом, способность отстоять свою самобытность, готовность (граждан. – В.Ц.) применить свой личный труд на общую пользу всего народа. Государственность, следовательно, определяется количеством народного труда (творчества) и качественно умением его использовать. То и другое оказалось налицо в объединенном Русском государстве XV века: сельскохозяйственный (трудовой) склад центра и коммерческий (умеющий использовать) склад Новгорода…. Как труд гнал человека всё вперед и вперед в степь и победил восточного кочевника, так желание облегчить этот труд и получить за него награду, желание выяснить и улучшить формы жизни поставило Россию в соприкосновение с Западом; вызвало необходимость тяжелой борьбы России с Западом – владельцем культуры; вызвало длинную борьбу за право на культуру, на вполне самостоятельную облагороженную жизнь; борьбу, еще не законченную» [Квашнин-Самарин 1997, 61]. Таким образом, Запад предстает в двух ипостасях – создатель высочайшей материальной культуры и ее монополист, использующий монополию ради неэквивалентного использования ресурсов и труда России. Борьба за культуру, за облагороженную жизнь есть вся геополитическая борьба с Западом, усиление давления на него – борьба, так сказать, за усиление сделочной позиции России в противостоянии с центром-монополистом. Буквальная такая перекличка с декларацией Петра, по случаю празднования Ништадтского мира, насчет Прометеевского «похищения огня». Квашнин-Самарин превозносит Ивана IV, который якобы в сознании «недостатка формальных средств (приемов) для выражения духовной сущности» России – Третьего Рима поставил целью добиться для России права на «просвещение» и на участие в жизни Европы в семье европейских народов [там же, 68, 79]. Одно из средств к этому состояло в том, чтобы разрушить шведские и польские «буфера» между Россией и Европой, чтобы стать в непосредственные отношения с Европой [там же, 76].
Таким образом, задачей России, актуальной и для 1910-х, Квашнин полагает поиск форм «борьбы с Европой» за силовое приобщение к политике Европы, а последнее нужно ради усвоения формальной техники для выражения российской сущности, но вместе с тем и для признания за русским народом равных прав с народами коренной Европы.
Эта установка воплощается Квашниным-Самариным в доктрине двух мировых центров. Он пишет о том, что задача всякой восходящей Империи «олицетворить в себе центр мировой власти, мировой культуры – не есть ли это абсолютная цель, не есть ли это идеал деятельности всякого широкого и долговечного государства? Мы это думаем и в это верим, мы это знаем, но существует ли наш воображаемый мировой центр?» Квашнин вводит два понятия мирового центра. С одной стороны, «наш сознаваемый центр мировой культуры царствует над всей землей в области качества, т. е. царствует прежде всего и над людьми, ибо человек есть по преимуществу качественное проявление земной природы; в идеальном мировом центре, как мы его представляем, производится обобщение ценностей, оценка качества всех мировых сил и ценностей, возвышающаяся в прямой зависимости от близости этих сил и средств к фокусу человечества. … Центр мировой культуры не есть географическая мнимость», «он существует … в каком-то определенном географическом месте, где находится в данный момент тот живой народ, или, скажем бесспорнее, тот идеальный центр того живого народа, в котором воплощается мировой культурный центр». Очевидно, что для Квашнина-Самарина этот мировой культурный центр – русский Третий Рим, а его географическое местопребывание совпадает с местопребыванием духовных центров русского народа. Но в то же время за счет материальных ресурсов может создаваться географическое и социологическое скопление духовных сил, функционирующее как второй, «не истинный» мировой центр культуры, функционирующий за счет обилия приемов деятельности, экономического оборота труда, формальной культуры.
Вывод: «Таким образом, не подлежит сомнению, что существует и географически какой-то истинный центр духовной жизни (содержательный. – В.Ц.) и какой-то центр формальной культуры, которые находятся в борьбе, т. е. стремятся поглотить один другой, стремятся слиться воедино, и эта борьба есть реальное, законное, как природа, явление» [там же, 172].
Совокупность политических и экономических фактов подтверждает, что в XVI-XVII вв. произошло передвижение мирового центра к северу, со Средиземного моря на северо-восток Атлантики, и этот сдвиг выразился в закате Италии, пиренейских государств (название Священной Римской Империи), в возвышении Нидерландов, Англии, Франции, Швеции, в возвышении нового германского ядра – Пруссии.
Итак, в эпоху «сложения политических, т. е. культурных задач Московского государства центр чуждой ему (формальный, мнимый – В.Ц.) мировой культуры лежал где-то вблизи Балтийского моря и потому деятельность Русского государства в направлении Балтийского моря была деятельностью, наиболее приближавшей русскую государственность к всемирному государственному идеалу – к мировому культурному центру, а значит и наиболее государственною деятельностью» [там же]. Итак, всемирный государственный идеал может осуществиться в борьбе подлинного (духовного) и мнимого (материально-формального) центров мировой культуры, в гегемонии одного над другим, а потому задача России как Третьего Рима, средоточия «истинной» культуры, не «дотягивающего» в формальных средствах ее выражения, – состоит в борьбе за контроль над средоточием чуждой России «мнимой» культуры и, вместе с тем, в овладении всем богатым формальным арсеналом этой цветущей мнимости.
«Если общая цель и неизменная цель всякого империального государства есть достижение мирового центра при помощи приемов, ведущих ближе всего к этой цели, и соответствующих средств, то общей неизменной целью всякой империальной военной силы будет – разбить воображаемую мировую военную силу … которой обладает, распоряжается в данное время мировой центр, которая служит …к охранению неподвижности мирового центра, находящегося в данный момент вне того империального государства; разбить с тою целью, чтобы переместить в свое государство положение мирового центра … Дело военной политики – разложить эту формулу, дифференцировать эту общую политическую цель свою на ряд приемов военной стратегической и тактической борьбы… на ряд войн с государствами, находящимися ближе, чем данное государство, к мировому центру культуры и потому качественно более могущественными, чем данное государство. … Реальная военная сила государств, близких по качеству к мировому центру, действуя на всем белом свете, неминуемо базируется на некоторую реальную географическую точку, находящуюся где-то вблизи места скопления не идейного только, но и формального богатства, – центр приемов работ и средств. И отсюда ясно то, как важно при войне стать своею силою между этим численным мировым центром и охраняющей его военной силой» [там же, 175]. Потому русская военная сила должна концентрироваться таким образом, чтобы быть «ближе всего от географических баз, спорящих за эту мировую базу и охраняющих в то же время ее военных сил империальных государств, более близких к мировому центру, и, таким образом, более всего способной явиться третейской стороной в борьбе двух сторон за мировую власть» [там же, 176]