Потом он пытался проникнуть внутрь двора, но казаки, оцепившие здание, не пустили его, одетого, как рабочий. Притом он знал, что там уже действует спасательный отряд во главе с людьми, более опытными и умелыми в этом страшном деле, чем он. И он отступил, ушел безропотно вглубь толпы на муку медленной и жестокой казни.
-- Слышь, стонут сердечные!
-- Кличут!
Мужчины и женщины, старики и дети на земле, охваченные новым ужасом, уткнувшись лицами в землю. Было ли это проявлением гипноза уверовавшей толпы, или необъяснимой правдой, но и Караваев, приткнувшись ухом к земле, явственно услышал какой-то странный гул под землей, похожий на протяжный стон, на дикое завывание чудовища. И так был ужасен этот стон земли, что Василий Ильич весь похолодел, сжался, словно перестал существовать, замер. Не думал, не сознавал, казалось, не чувствовал. Перед широко раскрытыми глазами был клочок черной земли. И вдруг этот грязный круг месива из угля и песку расширился, стал необъятным, охватил небо, продолжая шириться, грозя захватить вселенную... "Обморок!.. Затопчут!.." -- пронеслось в голове, не вызвав ни напряжения воли ни какого-либо чувства, пронеслось и погасло в этом необъятно-черном. И в ту же минуту это громадное-черное начало принимать образ... Он узнал его... Это лицо Косоурого... Большие, черные, воспаленные глаза, такие кроткие, такие страшные в своей бесконечной кротости... Грязные волосы, спавшие на бронзовый лоб... Черные, иссеченные губы с загнувшимися вниз углами... Косоурый! Он что-то хочет сказать, но не может... Почему он не говорит? Почему в его кротких глазах зажглась искра безумного ужаса? Ну, да, это он. Караваев, обхватил руками шею Косоурого и душит его! Он явственно слышит, как хрустят под его пальцами шейные позвонки, как хрипит и клокочет в сдавленном горле. Его зубы скрежещут от злобы и наслаждения. "Так... Еще... Вот..." -- шепчут сдавленные губы. Проносится мысль: "Что это я делаю? Ведь это Косоурый, Фома Косоурый!" Но он сразу вспоминает: ведь он не Василий Ильич Караваев... Он -- вампир... Он чувствует свои острые ногти... Он чудовище... И вовсе не чудовище... Он машина... У него нет рук, это рычаги, и там, где сердце, у него печь... Его устроил мистер Вильямс, всыпал в сердце мешок угля, развел огонь и сказал: "дави!.." И какое ему дело? Но отчего у Косоурого налились кровью глаза?.. Что, не нравится, товарищ? Ничего, потерпи! Вот еще одно усилие -- и будет конец... Брр!"
Караваев сразу очнулся. Все было в прежнем положении. Должно быть, его сон, кошмар или обморок длился одну минуту. Он весь был облит холодным потом и дрожал, как в лихорадке. Но сделав усилие над собой, он немного приподнялся.
Все еще лежали сотни людей, уткнувшись лицами и землю, словно слившись с нею. И слышны был стук сердец и быстрое дыхание грудей
И опять произнес кто-то:
-- Кличут!..
И чей-то суровый голос громко, впервые за всю ночь прервав тишину, прозвучал по всему полю:
-- Разгрызть бы ее, проклятую!
Вздрогнуло поле.
В диком порыве ярости вскочили люди. Поднялся гул злобных голосов:
-- Проклятая!
-- Дьявол!
-- Ух, окаянная!
Это относилось к земле. К "матери земле", которая стала ненавистным, тупым, жестоким в могуществе своем, врагом. Прикрыла живых людей, отделила их от жен, братьев, детей -- и молчала! Словно и не было ничего! Словно и не слышит она стонов снизу и наверху, мольбы и требований. Проклятая! Окаянная! Постылая!.. Лица искривились от злобы. Мужчины и женщины сапогами топтали землю, словно били ее. Но ноги вязли в липкой грязи, не чувствовали тела ненавистной земли, и сознание, что и мести она не боится, что и боли нельзя ей причинить, приводило толпу в остервенение.
-- Тьфу! -- громко крикнул какой-то старик и злобно плюнул на землю.
И вслед за ним другие начали плевать с остервенением и презрением на землю. Безумие охватило толпу. Ругательства, самые бесстыдные и беспощадные, висели в воздухе. Угрозы и презрительный хохот вырывались из побелевших губ. И все это относилось к земле. А она лежала черная, спокойная, невинная и прощающая.
Кто-то запел:
-- Спаси, Господи, люди Твоя.
Прекратились брань и плевки. На минуту толпа застыла, словно вслушиваясь в торжественно-страдальческий напев молитвы.
Потом вдруг разразилась рыданиями.
Мужчины и женщины все рыдали навзрыд, и, должно быть, далеко в городе слышны были страшные звуки великого плача. И сквозь слезы и рыдания начались причитания и жалобы. Казалось, только теперь толпа сознала весь ужас приключившегося и всю свою беспомощность. Назывались имена погибших, их годы, их семьи. Женщины припали к детям, с крикливым отчаяньем называя их сиротами. Все превратилось в кладбище, хотя не было еще трупов, и не знали еще, сколько их, и относительно каждого, чье имя называлось, еще жила надежда...
А Караваев стоял среди толпы, застывший, потерявший способность мыслить и чувствовать. Одна только мысль по временам проносилась в дремлющем или омертвевшем мозгу: "когда?" Было странно, что он стоит здесь, он, виновник несчастья, и нет злобы вокруг него, и ни разу даже не вспомянуто его имя. И он стоял, осужденный на казнь, но не знающий, когда и как наступит она... И равнодушно ждал.
XIV.
Уже настало утро, а запертые ворота все еще скрывали страшную тайну.
Чувствовалось, что там молчаливо и напряженно делалась работа, но следов этой работы не было видно.
Между тем размеры катастрофы уже выяснились для толпы. Оправдалось самое ужасное из предположений -- вся смена погибла. Спаслись только три человека. Один из них был здесь, среди толпы. Еще совсем молодой парень, с еле пробивающимися усиками, он теперь походил на старика. Мускулы лица прыгали, зубы дрожали, как в ознобе, глаза были широко раскрыты, но смотрели тускло и растерянно. Он спасся случайно, так же, как его товарищи. Они втроем работали в дальней галерее. Когда раздался взрыв, они в ужасе бросились к выходу, но натолкнулись на стену. Обвал отрезал их от всех рабочих, от смерти, но и от спасения. Они очутились в положении заживо погребенных, и, казалось, избавления не может быть. Один из них, старый шахтер, вспомнил, что с этой стороны шахта примыкает к уже выработанной и заброшенной шахте. Они пошли наугад искать выхода. Лампочки погасли. В непроницаемой тьме пробирались они, ползли на четвереньках, изранили руки и ноги, натыкались головой на камни и замирали от ужаса, когда казалось, что дальше нет пути. Всю ночь ползли они -- и вдруг увидели клочок неба...
Скорбно-молчаливая, словно приплюснутая к земле непосильной тяжестью несчастья, слушала толпа рассказ спасенного. Погасла ее злоба. Бессильная, смятая, она сдалась...
Но вот раскрылись ворота, и к толпе вышел молодой инженер. Караваев не знал его, но он догадался, что это инженер спасательного отряда. Он был бледен и несколько минут осматривал толпу, а потом заговорил дрожащим голосом:
-- Братцы! Кто хочет спуститься в шахту? Предупреждаю, это очень опасно... Можно задохнуться... Из нашего отряда уже несколько человек погибло... Кто пойдет?
Толпа дрогнула:
-- Смерть верная!
-- И сумленья никакого!
-- Поминай, как звали!..
Это был тихий ропот, все разраставшийся и готовый разлиться гулом протеста. Словно защищалась толпа! Защищалась от голоса совести, от порыва самопожертвования. Бабы подняли вой:
-- Еще людей морить! Мало, стало быть!
-- Не крысы то ж! Крещенные!
Инженер стал еще бледнее. Он поднялся на цыпочки и, стараясь перекричать толпу, крикнул:
-- Неволить никого не будут! Дело совести! Кто хочет, тех зову!
Минуту длилось молчание, мертвое, смущенное и стыдливое молчание.
Но вот раздался чей-то глухой, странно-равнодушный голос:
-- Пропустите! Я пойду!
Толпа расступилась.
Василий Ильич пробирался медленно и спокойно, сознавая только одно, что то, чего он ждал всю страшную ночь, наконец пришло. Откуда-то глянули на него глубокие глаза Елены, но не пробудили в нем никакого чувства, ничего даже не напомнили. Словно не с ним произошло все прежнее, а с кем- то другим. Тот давно умер, завещав этому маленькое и легкое, простое и совсем не страшное дело -- отдать земле закоченевшее, отяжелевшее и ненавистное тело.
* * *
Пять дней тащили из земли обезображенные, обугленные трупы. Жены и матери узнавали своих покойников по случайно уцелевшим вещам: жестяной портсигар, крест, пряжка от пояса -- это были единственные остатки не только от одежды, но и от тел, превратившихся в бесформенную массу. Портсигаров, крестов, пряжек, совершенно одинаковых, было немало, и потому вокруг каждого трупа возникал спор, а иногда и драка.
Только об одном трупе не спорили. На пальце его руки оказалось золотое обручальное кольцо, а на внутренней стороне кольца было вырезано число, месяц и год катастрофы.
----------------------------------------------------
Источник текста:журнал "Нива" No 32-34, 1912 г.
Исходник здесь:Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.