Близкие и друзья, остававшиеся в Полярном, выходили на вершины сопок, вглядывались в морскую даль, утром смотрели на причалы – не стало ли больше узких, обтекаемых, словно ножи, корпусов?.. Но теперь чудеса бывают редко, очень редко… Видно, вышел на них лимит на Земле!
Когда-то, в далекой седой древности, военные вожди и жрецы воинственных богов говорили: «Кого любят Боги – те умирают молодыми!». Наверное, они так хотели утешить родителей, родных и друзей, внушить смелость и уверенность молодым воинам, которым предстояло сражаться, не ведая страха смерти в будущих битвах, когда в семьях подрастали бойцы будущих войн.
В нашем мудром народе уже давно, никто и не вспомнит – с каких времен – говорят: "На миру и смерть красна!"
В бою некогда бояться, на земле всегда найдется тот, кто расскажет твоим любимым, что ты не оробел в бою и сумел встретить смерть, как подобает воину и мужчине!
У подводника же совсем другая судьба, даже если и славная гибель – никто не видит там, в темной, зеленой, холодной глубине, в сырой тесноте стальных, герметичных отсеков – как и кто встретил смерть, с поднятой головой, а кто – иначе. Что стало причиной их гибели – коварная мина, авиационная бомба, таранный удар тяжелого вражеского форштевня в корпус… Оставшиеся на берегу могли только гадать о том, как оно было…
Пропала без вести еще одна Гвардейская Катюша вместе с одним из лучших экипажей… И никто не может рассказать, как было на самом деле, закон такой у подводников: или побеждают и выживают все, или гибнут – тоже все! Командиры и офицеры штаба, офицеры-подводники, когда проходили все разумные и предельные, даже сами нереальные сроки, все равно – смотрели в покрытое дымкой море. «А вдруг?».
Молча вспоминали ушедших в суровое море моряков подводников.
Комиссар бригады задумчиво разминал папиросу. Сам-то он не курил, но всегда таскал в кармане любимого темно-синего кителя портсигар, набитый папиросами в своем кармане. Это помогало – иной раз – разговорить матросов и офицеров в курилках на берегу, как-то поддержать, успокоить… Всякое бывает! Вглядываясь в очертания сопок – огни и маяки были погашены по случаю военного времени – сказал, ни к кому не обращаясь, больше сам себе: – «Мы бы погибли, если бы не погибали!» Так говорили воины древней Эллады, заступавшие путь многократно превосходившей их тьме Персидского войска!
– Да, – согласился комбриг, – и у нас такая судьба – мы бы погибли, если бы не погибали! И наши ребята пошли в свой последний бой сознательно, все зная о смерти, об опасности и все равно идут, побеждая страх.
Знали все это и духи лодок, тоскуя о погибших, прячась в укромных уголках трюмов отсеков. Вы думаете, духов железных кораблей не бывает? А кого же иногда слышат и видят в своих снах старые моряки?
… Пропавшие без вести подводные лодки находят лишь через десятки лет, израненными лежащие на грунте, засыпанные илом, среди скальных зубов, с развороченными, рваными стальными корпусами или не находят и вовсе… Никогда!
Но любая война заканчивается. Наша удачливая «Катюша» вместе с другими подлодками и кораблями флота приближала победу уж как могла – умело, смело и упорно. Старые раны на стальном корпусе ныли и болели, фланцы и кингстоны явно подтекали, ржавели, клапана уже иногда не держали. Требовался ремонт. За год до окончания войны Катюшу поставили в завод, в Полярном. Вот там, среди заводских причалов, среди израненных и измотанных кораблей и лодок она встретила День Победы! Из всех «Катюш», воевавших на Севере, она осталась совсем одна.
"Враг был силен! Тем громче наша слава!" – сказал поэт о войне, когда уже затихли громы артиллерийских залпов.
Дождь смывает все следы горьких слез. Все смеялись и плакали. Плакала и она, давясь струями капель конденсата, сбегающими с надстроек, словно горькие слезы. Она сердцем хранила образы подлодок, которые навсегда остались в холодных морях!
"Катюша" вспоминала и тех подводников, которые погибли в морях, не вернулись из боевых походов. Они погибли, но победили! Красивые слова, но они были правдой! Почему мы часто стыдимся говорить красивые слова живым людям? Они им нужнее, чем мертвым! Стыдимся, что ли?
Все войны когда-то заканчиваются
Все дальше в прошлое уходила война, менялись люди на ее борту, на всем подплаве. Время шло!
Она еще несколько лет исправно служила в составе своего дивизиона, на своей бригаде. Однако боевых походов уже не было. Только боевая учеба! Теперь учились подводным атакам те, кто и не знал, что такое война. Их командирами стали сейчас те, кто в войну был еще лейтенантом, или, что чаще – курсантом.
Через десять лет после войны ее вообще исключили из боевого состава родного Советского Военно-морского флота. Пришли совершенно новые лодки – слышали дальше, погружались глубже, бегали быстрее… Катюша это видела, но все равно, не ожидала она от людей такого! Служила всегда верой и правдой, не щадя себя, а они… Так думала заслуженная лодка с обидой на командование.
Давным-давно был торжественно спущен с кормового флагштока славный советский Военно-Морской флаг, гюйс тоже был сдан на вечное хранение, и гюйсшток тоже сиротливо указывал в низкое небо. Днем позже сошла с корпуса по сходням последняя команда подлодки… Даже вахты не оставили!
Лодка испугалась – такого никогда не было! Все про нее словно забыли, бросив у старого причала, как старую баржу.
Старые паросиловые, иногда даже – трофейные, бывшие немецкие корабли, с которых после капитуляции сняли всякое вооружение, работали теперь отопителями лодок. Зимой они подавали пар в калориферы парового отопления отсеков лодок, собравшихся у причалов в большие стаи.
Эти отопители уже совсем позабыли свое боевое и опасное прошлое. Эти ветераны-трудяги успокаивали Катюшу как могли: «И у героических лодок бывает тихая пенсия! Ведь такой участи могут избежать только те, кто упокоился на дне среди вязкого ила и острых зубов подводных скал».
За две минувших всемирных войны там собралось много рваного железа, среди которого смотрели свои бесконечные сны павшие моряки.
И вдруг Катюша яснее ясного поняла, что никогда уже ее винты не вспенят воду, горизонтальные рули не повернутся на погружение, не загрохочут деловито мощные дизеля. Уж не услышать старой лодке команд «Отдать кормовой!.. Отдать носовой!., оба мотора вперед средний!» И стало ей грустно, даже шпангоуты вдруг жалобно заскрипели.
Для нее нашли новую, спокойную и простую работу. Ни тебе штормов, ни тебе обжимающего, до треска шпангоутов, давления, ни тебе погружений в темную, мрачную свинцовую бездну.
Служба продолжалась. Старую героическую лодку переоборудовали в УТС для подготовки молодых подводников, обучения их всяким подводным премудростям.
Ее перестроили, многое выбросили, многие новые необычные устройства установили. Но в такое любимое и в такое суровое море лодка-ветеран уже больше не ходила.
По ночам очень скучала по своему экипажу, который демобилизовался, был уволен в запас и разъехался по городам и весям огромной и могучей многонациональной страны. И в такие ночи моряки видели сны о своей лодке, о морской службе, о временах, когда они были молоды, сильны и все их друзья были живы.
В боевой строй флота стали приходить новые лодки, совершенно не знавшие войны. С их надстроек напрочь исчезли орудия – за ненадобностью, если чего – то будет совершенно другая война, чем недавно отгремевшая – говорили молодые офицеры. Они знали, они хорошо учились!
Их корпуса теперь окрашивались в черный цвет, над ними возвышались особые устройства, позволяющие дизелям работать и под водой. Ходили слухи о каких-то могучих атомных младших сестрах, которые месяцами могли не всплывать под ясное небо или под прохладные манящие звезды.
Конечно, «Катюша» им втайне завидовала. Старые воины всегда ворчат на молодежь и всегда в тайне ей завидуют, потому что у нее всё впереди. А даже самые славные ветераны живут воспоминаниями и стремятся быть нужными в новом времени, не сдаваясь обстоятельствам и возрасту…
Ибо молодые воины еще могут стать героями, настоящими профессионалами, знаменитыми бойцами, офицерами и адмиралами, а вот старые вояки уже никогда, ни за какие коврижки, молодыми не станут! Она так думала, она знала, потому что жила на этой Земле давно! Просто очень давно! И грустно улыбалась свои мыслям, иногда мерцая якорными огнями.
К этому времени все старые её товарищи, которые ходили вместе с ней в море на поиски врага, играли в смертельные прятки с эсминцами и сторожевиками, были давно списаны, отбуксированы под прощальные гудки молодых товарищей, к корабельным кладбищам. Надводные корабли, катера тоже не избежали этой участи, разоружались и утаскивались на корабельные кладбища…
Их бесцеремонно, и безжалостно затолкали на проплешины осушки, с намытым морским песком, на замазученные, в гальке, в каком-то морском мусоре выступающие языки суши. И они покорно встали среди таких же старых проржавевших корпусов когда-то грозных и славных боевых кораблей, как знаки времени…
Они еще долго возвышались у уреза воды, где печально скрипели покосившиеся остовы. Они выглядели жалко и мрачно, словно забытые скелеты мертвецов на разрытых кладбищах. А у бывалых моряков, узнававших былых красавцев, глядя на это сжимались сердца, они украдкой вздыхали, сентиментальность присуща нормальному живому человеку, но не пристало грустно вздыхать воинам, у которых еще ныли старые боевые шрамы, Списанные корабли грустно смотрели сквозь пустые глазницы выбитых стекол иллюминаторов ходовых мостиков, броневых щитов боевых рубок. И втайне, с угасающей надеждой мечтали, чтобы их сталь пошла не на кастрюли, а стала частью хоть какого-то боевого корабля.
Вот было бы здорово! А иначе – куда деваться душам когда-то славных, героических кораблей? Душам тех, кто иногда бродит по коридорам и боевым постам корабля своей молодости.
Старая субмарина часто внимательно смотрела в небо – нет ли там вражьих самолетов? Она прислушивалась к людям – что они говорят – не идет ли где война, не рвется ли к нам какой враг? А вдруг, и она понадобится? Не пора ли подремонтироваться, принять на борт экипаж, оружие, топливо, штурманские карты?