Эта ангорка была из чистопородных. С дипломами и медалями. В Гамбург приплыла завоёвывать очередные на выставке. А её «двуногий»… выследил парочку. Не стал этот тип вести разговоры или просто отпугивать кота. Нет, он оглушил Элефанта ударом по голове, а затем взял за шкирку и выбросил в канал. Тут бы и настал ему конец.
Но не все «двуногие» подлецы! «Двуногий» по имени Генрих кинулся в мутную воду. Она была холодной и опасной, но это был очень смелый «двуногий». Он вытащил Элефанта на берег, а затем догнал мерзавца и разодрал ему всю рожу в клочья! Тот тощий крысёныш только жалобно скулил и не смел сопротивляться. Вы спросите, при чём тут кошка?
А она спокойно взирала на происходящее. Сидела на бочке и вылизывала лапки. Даже не шевельнулась, когда топили Элефанта и когда Генрих выдирал шерсть из её «двуногого». И не подошла к нему, когда тот валялся в позорной луже, еле живой и нуждающийся в помощи. Вот тогда-то Элефант и понял, какова женская сущность. Ну, и потом у него тоже бывали случаи убедиться в этом.
— Бедняга, какая душераздирающая история! — тихонько мяукнула Афина. — Теперь-то я понимаю вас гораздо лучше.
— Правда? — с надеждой произнёс страж трюма.
— От чистого сердца, — прошептала кошка. — Ваша исповедь раскрыла вас таким, какой вы есть на самом деле.
— А какой я? — боясь дышать, спросил Элефант.
— Вы… — медленно протянула Афина и слегка коснулась его своей шёрсткой. — А тот «двуногий», Генрих, какую цену он заплатил за ваше спасение? Ему аукнулась та драка?
— Ещё бы! На самом деле его крепко наказали. Цена для него оказалась высокой — его уволили тогда с судна. Дрянь, конечно, команда там была, но из-за моего спасения он остался без работы и без еды. А он ведь меня к себе забрал. Последним куском делился. Рыбу ловил в реке. Так мы с ним три месяца кормились, пока его не взяли на хорошую работу в порт. Это был лучший «двуногий»!
Афина потёрлась о котиное плечо и выстрелила в упор самым убойным своим взглядом:
— Ты такой же, как Генрих. Самый лучший, самый честный и самый надёжный. Я искала тебя всю жизнь!
Элефант, похоже, был готов грохнуться в обморок. Он мялся, мычал и неловко переступал с лапы на лапу.
— Пойдём в трюм! — жарко прошептала она. — Нам там никто не помешает.
— Да, да, конечно… — Элефант совершенно потерял голову и был согласен на любое предложение.
Афина внутренне уже праздновала победу. Ещё несколько секунд, и она сможет продолжить поиски обладателя волшебного голоса. Если будет нужно, перевернёт трюм, но наглец не вывернется из её когтей.
И в этот самый миг снизу как будто ударил гигантский молот. Чудовищный грохот оглушил «романтическую» парочку. Афина завопила что есть мочи — ей показалось, что корабль раскололся пополам.
Глава двадцать восьмая,в которой на Ричи выплёскивается румынская грусть
Ричи рассматривал Лучиану и ощущал в ней энергию и напряжение. Стоять рядом с ней казалось опасным, все равно что стоять рядом со сжатой пружиной, которая может рвануть в любой момент. Она вся искрила, и это явно было не статическое электричество шерстки. Сила, энергия, огонь! Вот только не тот огонь, от которого можно согреться. Ох, нет! В её глазах он видел обиду и боль, перекрученные между собой так, что уже и не отделить их от характера самой кошки.
Его опыт котектива подсказывал, что именно такое сочетание может быть весьма опасным. Нет ничего сильнее, чем любовь и обида. Кто-то скажет, что ненависть сильнее, но Ричи с этим не согласился бы. Что такое ненависть — лишь вывернутая наизнанку любовь. А вот обида… её глубины вряд ли кто-то возьмётся исследовать. Маньяки, психопаты, безумцы — все они так или иначе обижены. Ну, или влюблены, хотя давно уже никто не совершает преступлений из-за любви. Эпоха криминальных романтиков давным-давно прошла.
В своем мысленном органайзере Ричи пометил Лучиану основной подозреваемой. Поставил мышечку в особом квадратике (галочек он не любил). Гибкая и сильная кошка совершенно точно могла совершить кражу — он видел, как она ловко прыгнула в иллюминатор из каюты Галкина.
И, что куда более важно, могла иметь мотив. Ведь специфика преступления на корабле предполагала страсть, чувство, но никакого логически считываемого корыстного умысла или очевидной наживы. Месть, ревность, злоба — всё это было присуще страстной кошке. Распутывая клубок этого дела, явно стоит прислушиваться не к одному только разуму, здесь очень силен эмоциональный мотив, и только Лучиана обладала данными совершить это преступление.
Котектив специально опросил других подозреваемых перед ней и сейчас чувствовал, что не ошибся. На контрасте с остальными все достоинства румынки — а в случае расследования они превращались в подозрительные черты — становились видны более отчётливо. В ней не было раздражающей меланхолии и заторможенности Рона. Опрашивая его, Ричи не всегда понимал, здесь ли этот кот душой и мыслями, в здравом ли уме. Расхристанный, часто с блуждающим взглядом, он производил впечатление даже не слюнтяя, а какой-то размазни. Флегматичный Элефант и тот по сравнению с ним был живым и интересующимся, но никак не укладывался в подозреваемые — слишком был грузным для прыжка в иллюминатор.
Потенциально возможным преступником мог быть Маршал, холодный и расчётливый командир морских котиков. Для такого, как он, преступление было всего лишь очередной успешной операцией. Выверенный точный план, безупречное чёткое исполнение и удовлетворение не столько от обладания украденной вещью, сколько от проделанной работы.
Вот только нутром Ричи понимал, дудочка — не тот артефакт, для которого будет работать холодный разум. Что такое дудочка, для чего она нужна? Все выступление, связанное с этой недорогой свирелью, — танец и страсть, без двух артисток сама по себе она не имеет ценности. Она, скорее, может стать средством для какой-то более сложной махинации, а никак не целью хитроумной авантюры. Поэтому Ричи считал важным сосредоточиться именно на Лучиане. Завязать беседу, расслабить её, аккуратно найти ту черту, за которой она начнет говорить сама, но при этом не спугнуть излишней настойчивостью.
Он решил зайти с непривычной стороны, расспросить не о ней самой, а о других морских котиках. Ведь именно в суждениях о других мы часто открываемся яснее всего. Так он сможет узнать, какие качества она ценит, в том числе в себе самой, давая оценку сотоварищам, а какие презирает. Что для неё важно и под каким углом она смотрит на вещи.
— Не сложно с тремя напарниками-самцами работать? — начал он, сам понимая некоторую бестактность такого вопроса. Однако ответ последовал незамедлительно, будто Лучиана не раз отвечала на него:
— Ха… Самцами? Да брось! Никто не видит пола на войне и на службе. Мы все партнеры, сослуживцы, сотоварищи. Во время операции мы — команда, после неё — одиночки. Они не самцы, а я не самка. Мы — «маусхантеры».
Вибриссы у Ричи дернулись. Неужели вот так? С первого вопроса сразу попал в цель? В браваде Лучианы он отчётливо услышал настоящую обиду. Такая удача была подозрительна, и он решил не упускать возможности.
— Не может быть, — тактично возразил котектив, глядя на кошку. — Не поверю, что не складываются у военных отношения друг с другом. Служебные романы существуют столько же, сколько существуют сами службы. Кошки всегда образуют пары, профессия тут не преграда.
— Пары? Ах, не смеши меня, котектив! Пары — это туристы с туристочками, касающиеся хвостиками друг друга. Это кошечка-девочка, мягкая и пушистая, и котик-мальчик, сильный и заботливый. Это уют и романтика. Тут нет такого. Отношения — это что-то, что случается с другими, не с такими, как мы.
— Не с такими, как ты?
Вздох, который услышал Ричи, поразил его. Так могла вздыхать кошка, которой очень-очень грустно, а никак не боец морского спецподразделения.
— Да, именно. Не с такими, как я. С самого детства я не была кошкой ни для кого. Только товарищем, сослуживцем, рядовым — кем угодно, но не достойной внимания самкой. Слишком слабая, слишком болезненная, вечный котёнок-подросток, а не девушка. Сколько себя помню, я всегда была одна, во всех смыслах. У других котят было всё — сначала заботливая мама, тёплый пушистой бок родного существа, вдоволь еды. А мне доставались крошки, объедки, которые приносили мне «двуногие». Что со мной не так? Где, какой брак во мне, что выжить я смогла только из-за подачек существ, настолько более низких в развитии, что даже стыдно думать об этом? Как я ненавидела эту милость! И одновременно была ей благодарна. Я родилась и жила кошкой второго сорта. И так было всегда. Всегда! Конечно, мне хотелось, чтобы меня замечали, чтобы делали комплименты, ценили. Чтобы лапками мягко по палубе вышагивать и взгляды со всех сторон ловить, как артисточка эта наша! Что, разве плохие мои лапки? Чем мои хуже-то? А внимание обращают только на неё!
Вот оно, ревность! Ревность и зависть слышались в признаниях кошки-«маусхантера». Именно то, что Ричи и предполагал, — чувственный, эмоциональный мотив преступления.
— За что вообще их любить? — продолжала Лучиана. — Все как одна вертихвостки, уж я-то знаю. Единственного, кто увидел во мне кошку, а не жалкую неудачницу, увела именно такая. Тот волшебный раз, когда я была счастлива, — мои первые и последние отношения. Тоже «маусхантер» на корабле «Господар», мы там вместе служили. Ты знаешь, что такое счастье? Что такое любить, разделять с кем-то не только жизнь, но и работу, то, что умеешь лучше всего, и чувствовать при этом заботу и поддержку? Не знаешь, наверное.
Ричи промолчал, и она покачала головой, словно отгоняя мух.
— А я знаю и была уверена — это на всю жизнь. Вот только ошиблась. Отбила его у меня кошка-пассажирка. Да какое там отбила, там и отбивать-то было нечего. Поманила за собой, и он как одурманенный пошёл. Такая же актрисулька из театра Куклачёва. Сегодня тут, завтра там — гастролёрка! Прихоти ради, одним движением хвостика разрушила чью-то жизнь и наверняка даже не заметила. Я с тех пор зареклась смотреть на коллег. Смотреть хоть на кого-то. А как только увидела эту с рейса, сразу всё про неё поняла. Такого же племени — бесчувственная стерва, заботящаяся только о своём удовольствии. Ууу! Ненавидела и злилась на нее, пока танец не увидела, дудочку её не услышала… Это было как умереть и заново родиться. Будто бы всю душу из меня вынули, отряхнули и заново запихнули. Пока она танцевала, пока вместе с ней рождались и умирали звёзды, умирала и заново рождалась я. — Лучиана снова вздохнула так, что у Ричи защемило сердце. — Ты знаешь, что такое умереть? Вряд ли, откуда тебе. А я знаю. Я ведь умерла уже один раз. Да, я отчётливо помню, как это было. Когда умер мой старенький «двуногий», он закрыл меня в своей каморке на грязной улочке в Сулинском порту, и я тоже умерла. Корм быстро кончился, воды тоже не было. Я был