1
Миноносцы вышли из залива. Окруженные катерным охранением, они медленно занимали места в строю кильватерной колонны. Свернувшись калачиком на узком и коротком диване в салоне «Умного», Сенцов проводил Неделяева сонным взглядом до двери и потянулся за папиросами. В открытый иллюминатор пробирался колючий морозный воздух, но Сенцов не встал задраить крышку. Сейчас объявят боевую тревогу, а тогда все равно надо встать и идти наверх.
На воде лежал сырой и плотный туман. Из мглы скупо пробивался свет маяка мыса Наволок, вспыхивали и гасли лучи позывных. Призрачными тенями проскользнули вдоль борта торпедные катера, и только последний, вдруг попав в полосу прожектора с «Упорного», резко выступил серебристым корпусом, с неподвижными, укутанными в тулупы людьми перед низкой рубкой.
Скоро, однако, переговоры ратьерами прекратились. Корабли набрали скорость и пошли на северо-запад под однообразный свист ветра в снастях. Они уходили к ночи, но день поспевал за ними и скоро обогнал колонну. Резко обозначился верхний край мглистой пелены. Он колыхался, свивался в столбы и вновь жался к воде, и все яснее выступали красноватые отвесные скалы Рыбачьего. Потом, как-то внезапно, подмигивающий глаз маяка остался за кормой корабля, и берег стал быстро уходить влево.
«Легли на генеральный курс», — понял Сенцов, не глядя на картушку компаса. С крыла мостика не хотелось уходить. Начиналось превосходное утро. Засвежевший ветер сразу сдул с пути кораблей и в стороне рвал в клочья мглистое покрывало. Веселые зеленовато-синие волны заплескались у бортов. «Умный» бежал в белесой полосе, взбитой винтами «Упорного», как привычный верный напарник. И по такому же следу, на той же дистанции, за кормой «Умного» был «Уверенный», а дальше, в вуали паров, расплывался контур «Увертливого».
Скучно быть инспектором, состоять наблюдателем, не иметь прямого дела, не нести ответственности. Благодушному Сенцову даже позлословить захотелось, благо Неделяев в новой шинели, с помрачительно новыми золотыми погонами капитана третьего ранга, шел по шкафуту. До комизма солидный и снисходительный. Неподражаемо плыла его нахимовская фуражка с пальцами у козырька. Блики утреннего солнца плясали на тоже новом золотом ободке из дубовых листьев, золотом шитье кокарды, золотых накладных якорях двух рядов пуговиц. Сенцов хотел сказать Неделяеву, что он соперничает с солнцем. Это от его приближения заблестели стальные и медные части орудия, а на лицах матросов под боевыми касками исчезли, остатки ночной дремоты. Но, видно, Неделяев и впрямь умел воздействовать на людей. Где он прошел, там полетели в сторону полушубки, матросы топают ногами, ускоряют движение крови взмахами рук.
Когда с тем же снисходительно важным лицом, продолжая козырять своим особенным жестом, Неделяев стал на мостике возле Сенцова, тот только указал кивком вправо за борт на ныряющие торпедные катера. Журавлиным клином они обгоняли миноносцы, как дельфины, играючи, уходили в волну.
— Пожалуй, этим игрушкам достанется лучший кус.
Неделяев озорными глазами окинул Сенцова и пробасил:
— На всех хватит. По последнему сообщению воздушной разведки идут сорок три посудины.
— Транспортов сколько?
— Что-то около десятка крупных.
Долганов еще перед выходом в море получил разведсводку. В составе немецкого конвоя семь транспортов с боевым снабжением и пополнением егерям. В прикрытие конвоя и в эскорт выделены эсминцы, сторожевые корабли, крупные тральщики и большие катера-охотники. Теперь поступали одно за другим уточняющие донесения. Кулешов наносил на карту замеченные корабли. При взгляде на нее прежде всего бросалось в глаза расположение ударной артиллерийско-торпедной силы противника. Она состояла из двух групп эскадренных миноносцев. Три «Леберехта» — во главе эскорта. Три «Шмидта» прикрывают с тыла движение конвоя. Такое расчленение наступательных средств заставляло предположить, что гитлеровское командование обеспечивает перестроение для отхода с наименьшей затратой времени. При повороте «все вдруг» хвост станет головой и будет иметь те же оборонительные средства.
Ткнув карандашом в карту, Долганов сказал Бекреневу:
— Похоже, старший офицер конвоя не имеет твердой решимости прорваться в Варангер-фиорд, если его застигнут до района Варде — Вадсе.
— А если он стянет к северу обе группы миноносцев, и, пока будет вести бой, мелкота эскорта поведет транспорты на Киркенес?
— Я уверен, что этой мысли у него сейчас нет, а если явится, то мы не должны допустить ее осуществления. Фактор времени в нашу пользу.
Бекренева вызвали на мостик, и Николай Ильич остался один за столом с оперативной картой. Да, разрыв в дистанции между группами фашистских кораблей надо непременно использовать для удара. Четыре эсминца будут и без поддержки авиации иметь преимущества в огне. Только не допустить отхода противника, привязать его и заставить драться. К этой цели вела вся подготовительная работа, выбор участвующих родов сил, общее и частные боевые наставления. Ни изменять их, ни дополнять не было нужды. Лишь бы их выполняли без промедления. Все коррективы в планы, все новое для успеха должен был вносить он со своим штабом. И это новое состояло прежде всего в том, чтобы противник не разгадал план сближения. Широким маневром на подходе надо маскировать характер нацеливания, решение вести бой на полное окружение и уничтожение.
Долганов проложил генеральные курсы — свой и конвоя — циркулем, подсчитал часы и минуты до вероятного сближения. Оставалось не меньше трех часов. Сколько раз, если допустить, безнаказанное приближение «мессершмиттов» и тупорылых «фокке-вульфов», немцы могут определить его силы и укрыться в фиорды, сбежать в узкости под защиту береговых батарей…
С головного катера авангардной группы просигналили: «На пути кораблей плавающие мины». И хотя об этом особо толковалось в базе, Николай Ильич вновь приказал обходить мины, не расстреливая их. Выстрелы и взрывы могли привлечь внимание какого-нибудь дозорного катера.
Скоро три мины, обнажая выпуклые бока с рогульками, показались на волнах, и Бекренев определил:
— Голландские.
На теплой ветви Гольфстрима, против течения которой шел сейчас отряд, мины из Норвежского моря проплывали часто. Ограбив морские порты Европы, гитлеровцы ставили заграждения из итальянских, французских, бельгийских, голландских и датских мин. Море срывало их с якорей и уносило на восток вместе с английскими минами, которые союзники ставили на фарватерах немецких кораблей. После каждого шторма посты и проходящие корабли отмечали движение параллельно Мурманскому побережью целых косяков мин. Днем эти встречи не были страшны для судов с внимательной вахтой и уверенными рулевыми. И сейчас, изменив курс, отряд оставил мины за собой.
Долгий час прошел после этого без всяких происшествий. Бекренев, опасливо поглядев в небо, которое все больше голубело, объявил для зенитчиков готовность «один», и на боевых постах занялись учением. Николай Ильич все замечал, но продолжал думать о бое и тогда, когда семафором выговаривал «Увертливому» за отставание, а «Умному» за шапку дыма, внезапно вырвавшегося из трубы.
Кононова на мостике не было. Петров, отлично выспавшийся с вечера, сказал Долганову, что у летчиков завидный сон. Петрову хотелось поговорить о бое, о том, что, может быть, пора отделить группу катеров, назначенную для маневра, и вообще он нашел бы о чем говорить, потому что был общителен и словоохотлив. Его тяготило, что на мостике, где людей больше, чем во всем экипаже катера, произносят только какие-то уставные командные слова.
Но Николай Ильич не вступал в разговор и коротко ответил, что Кононова разбудят, когда появятся «воробьи». Петров пробовал вступить в разговор с Бекреневым, но командир попросил извинить его, — он начинал с минером тренировку торпедной атаки. Петров начал беседовать с сигнальщиком, но вахтенный командир строго напомнил матросу об его обязанностях, и Петров покраснел до белой полоски подворотничка. «Мальчишка» правильно и деликатно напомнил, что он нарушает распорядок службы. Тогда Петров пожалел, что находится на мостике миноносца, а не стоит рядом с одним из командиров катеров, как Игнатов, и ему не придется сегодня лично определять скорость встречи торпеды с бортом фашиста. И Петров стал ждать боя с таким же молчаливым напряжением, какое было у Долганова, который уже не курил трубку, а только передвигал ее из одного угла рта в другой.
Кононова не пришлось будить. В каюте с задраенным иллюминатором он все-таки мгновенно услышал высокий звук «Яковлевых» и быстро собрался наверх. Он отвечал за действия «воробьев» и «быков» (это были позывные истребителей и штурмовиков на сегодняшний день), и первым делом он проверил, явились ли «воробьи» вовремя.
«Тремя минутами раньше!»
Неловко покачиваясь и упираясь в поручень, чтобы не вызвать боля в ноге, Кононов по-хозяйски смотрел в небо на воздушные корабли. Они перестроились в журавлиную стаю впереди «Упорного», повернули назад, и ведущий, пройдя над фок-мачтой, заглушил все другие звуки резким гулом. Он вдруг превратился в далекую точку. На лицах моряков отразилось восхищение, и Кононов крикнул:
— Азбукин! На личном счету девятнадцать побед. Двух асов сбил… Поговорить с ним сейчас нельзя, вот беда, — сказал он, с жадностью посматривая на назначенный ему радиофон. Но тотчас более важные мысли одолели его, и он спросил:
— Скоро ли?
— Минут сорок — пятьдесят, — помедлив и мысленно определяя место на карте, ответил Долганов. — А впрочем, давай сходим в штурманскую и уточним. Пойдемте, товарищ Петров.
Дивизионный штурман и Кулешов подготавливали одограф к записи эволюции на боевом курсе, и Кулешов спросил:
— Разрешите продолжать?
— Да, только напомните мне данные о движении конвоя.
— На карте отмечено, где должен быть сейчас противник.
Тихоходные транспорты вынуждали весь фашистский конвой продвигаться со скоростью восьми узлов. Немцы продолжали идти так же рассредоточение, думая, очевидно, больше всего об обороне против лодок и авиации.
— Свое место определили точно, Кулешов? — спросил Николай Ильич. — Нам сейчас каждая миля важна.
— Сошлись и астрономические и по берегу. Потом за оборотами тщательно следил, все повороты…
— Снос на течении?
— Учел.
В штурманской рубке, как водится в начавшем боевую работу штабе, становилось все оживленнее и шумнее. Пришел дивизионный связист и доложил, что радиолокационные посты на всех кораблях начали разведку целей.
— Ещё рано, — вмешался Петров.
— Для катеров, — напомнил связист. — Наши антенны много выше и минут через десять должны обнаружить конвой.
— Кладите на ожидание еще несколько минут. Отвернем, чтобы потом отрезать миноносцы противника. — И Николай Ильич взмахом руки сделал крутую дугу.
— Матросы называют локатор провокатором, — с усмешкой вспомнил Кулешов.
Чудесные приборы радиолокации, обнаруживающие корабли в море и самолеты в воздухе на расстоянии, значительно превышающем оптические средства, действующие независимо от видимости — и ночью и в тумане, — только появились в этот период войны на кораблях. Было немало помех и недостатков в их конструкции и в овладении ими. Но еще больше было недоверчивого отношения со стороны ленивых и отсталых умов.
— Чего же глупости повторять, Кулешов, — строго сказал Долганов. — Вы рассказывайте лучше, как помогает радиолокатор. Ведь это он нашел нам якорную бочку в снежном заряде? Самолеты обнаружил возле Белушьей Губы?
— Так я не свое мнение.
— Не повторяйте, да еще перед боем, в котором рассчитываем с новыми средствами наблюдения сломать много старых представлений… Ведите, лейтенант. Посмотрим с Виктором Ивановичем вашу технику в действии, — обратился Долганов к связисту.
Небольшой серый щиток, пульт радара, чем-то похожий на радиопередатчик, но с экраном и с циферблатом, как на акустических приборах, был прикреплен над столиком планшетиста. Связист включил рубильник. Глухо, монотонно загудел генератор. На щитке вспыхнули изумрудные и рубиновые стекла приборов. Стрелка циферблата дрогнула и двинулась по делениям окружности на зюйд-вест. На матовом овальном экране появилась зеленая волнистая линия. Пучки ультракоротких волн убегали в пространство со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, но длина их пути еще не достигала противника, и они возвращались, ничего не изменяя на экране.
— Подождете? — спросил лейтенант.
— Лучше позовите нас. Будем на палубе.
— Погоди, — сказал Кононов. — Что-то есть.
Зеленая полоса пришла в движение. От нее вверх поднимались острые вертикальные языки. Вытягиваясь, они походили на пики. Сжимаясь, принимали форму неправильных ромбов.
— Это свои самолеты. Видите, удаляются на запад.
— Правильно, я выслал новую группу разведчиков, — подтвердил Кононов. — Здорово.
— Николай Ильич! — перевесившись над трапом, окликнул Петров. — Говорят, другого времени для завтрака не будет. У вас накрыли стол.
— Ориентировался на местности, катерник, — одобрил Кононов. — Пойдем, Николай?
— На пять минут можно.
Но и эти пять минут не стали отдыхом от работы. Сначала поступила радиограмма, что «быки», то есть штурмовики, перебазировались на передовой аэродром. Потом принесли сообщение, что в воздухе «юнкерсы» с прикрытием «фокке-вульфов». А к последнему глотку чая прибежал возбужденный связист.
— Голову конвоя — очевидно, тральщики и миноносцы — минуту назад поймал радиолокатор.
И он положил на стол бумажку с координатами.
Николай Ильич приказал связисту непрерывно следить за противником и точно прокладывать его курс. Следовало попытаться поймать центр и хвост конвоя.
— Есть, — сказал связист и исчез.
Петров продолжал торопливо есть, поглядывая искоса на Николая Ильича, но Кононов не удержался от прямого вопроса.
— Да, — сказал Николай Ильич, — через десять минут будем на дистанции артиллерийского залпа и начнем игру… Товарищ Петров, как только получим указания радиолокаторов, — первую группу вперед, и пусть проложат по южной границе нашей курсовой линии дымовую завесу, оставаясь внутри ее. Игнатову дайте распоряжение отойти на норд и затем зайти в тыл конвоя. Одним словом, как было условлено.
Петров залпом выпил чай и пошел к двери. Николай Ильич помолчал и тихо сказал:
— Ну что ж, и тебе, Виктор, можно начинать действовать.
— Так я вызываю штурмовиков, а часть истребителей направляю в прикрытие Игнатову.
— В добрый час, Виктор.
— В добрый…
Николай Ильич медленно прошел по каюте. Все мелкие вещи и бумаги были убраны с рабочего стола, и толстого стекла с фотографиями Наташи ничто не загораживало. Сейчас, когда все или почти все было выяснено, и бой должен был начаться, он мог подумать о ней. Улыбается. Доверчиво смотрит и все же о чем-то своем задумалась. Он вспомнил их встречу и ночь здесь, в этой каюте. Как хорошо, что Наташа была здесь!
Связист вновь встретил Долганова на пути в штурманскую рубку. Конвой идет в том порядке, как сообщала разведка. Надо подвернуть влево градусов на двадцать, и противник возникнет на горизонте.
— Кулешов проложил курс, — добавил он, задыхаясь после быстрого подъема по трапам.
— Добро, — сказал Николай Ильич. — Поднять «Наш», ход тридцать узлов.
Сенцов вовремя вспомнил, что для его доклада штабу непременно нужны сведения о радиолокации. К тому же это было средство убить время. Его досада не проходила. Все труднее становилось среди занятых людей оставаться наблюдателем. Он вслушивался в приказания, поступавшие от Долганова. Они уясняли слаженность действий авиации, миноносцев и катеров. Молодцы — и Долганов, и Кононов, и Петров. Да вот его доли в подготовке этого дела нет. В конце концов он лишь поверил, что начинание Долганова будет успешно. Но не стал инициативным сторонником его планов. Ему представлялось, что эти планы условны, как и возражения Ручьева, что все зависит от случая, от каких-то субъективных факторов. У Николая может выйти, потому что он из тех, кому удается. А у другого при тех же силах и намерениях в такой обстановке может быть просчет. «Чем же я лучше Ручьева?»
Он смотрел на экран и плохо слушал Неделяева, который легко разбирал, что происходит в воздухе.
— Видишь, Сергей, этот частокол, сдвигающийся вправо? «Юнкерсы»! Четверка. А вот навстречу пошли пики. Наши ястребки. Заставляют их убираться. Не дойти к нам.
Потом Неделяев потащил его к себе в салон.
— Пойдем, — сказал он баском. — Тут старпом разберется. Пойдем, Сережа, обмоем мои погоны.
Пить перед боем было непозволительно, но он покорно поплелся за Неделяевым, покручивая свисающие усы.
— По первой, — сказал командир «Умного». — За нашего адмирала!
— За то, что мы сейчас пьем, он нас с тобой не похвалит, — вздохнул Сенцов.
— А кто пьет? — удивился Неделяев. — Пропустим по второй для души, закусим корнишончиком — и на работу. Вот-с, чтобы не было соблазна, ставлю посудину обратно. Я, Сережа, правду сказать, вчера выпил гигантос. С подводниками… Могу сегодня воздержаться.
— А вчерашний хмель в голову не ударит?
— Вот еще! — отмахнулся хвастун. — Для злости как раз хорошо. Сегодня шебаршиться надо. Вот и ты отходишь. Ей-богу, Сережа, твои усы вверх пошли.
Сенцова в самом деле водка взбодрила. «Эх, будет сегодня музыка, только танцевать некогда», — мелькнуло в его голове, когда он подошел к зеркалу и начал подкручивать усы.
— Мне усы завтра сбрить придется. Я их проиграл Николаю Ильичу — против операции возражал,
— Ты! Возражал?! Ну, брат, тебя за это надо наголо обрить, — возмутился Неделяев. Что же, мы, миноносники, не люди? А? Да, вчера я пьяный был, но язык прикусил у подводников, чтобы не расхвастаться. В такое дело идем!
На трапе Неделяев вдруг захохотал:
— Постой, как же… Возражал, а сам в поход напросился? Тоже по уговору?
Они еще не успели осмотреться на мостике, когда сигнальщик стал репетовать сигналы комдива «К бою приготовиться, следовать за «Упорным»!»
Неделяев прокричал, молодецки играя голосом:
— Старпом, боевую! «Наш» до места. Поше-ве-ливай, нептуны!
Орудия главного калибра развернулись на левый борт, и стволы поднялись вверх для залпа на предельную дистанцию, и красный флаг молодо заполоскался под реей.
2
Николай Ильич поднял пистолет. С громким и веселым шипением ракета пошла вверх и рассыпалась дождем красных звезд.
Стало необыкновенно тихо. И вдруг разом горячие струи воздуха, пронизанные золотыми светящимися кругами, метнулись через мостик. Корабль затянуло дымом, и раздался двойной грохот выстрелов носовых орудий. В тот же миг он повторился на корме. Еще через миг, как эхо, прозвучал залп «Умного». Золото-багряные маки, то показываясь, то исчезая в дыму, возникли над бортами всех кораблей.
Над морем загрохотал артиллерийский бой.
Цель, пойманная дальномерами, была головным кораблем — двухтрубным и пятиорудийным миноносцем. Из постов управления стрельбой баллистический расчет с поправками на ветер и температуру, на движение и изменение места цели мгновенно передали на орудия миноносцев, и орудия загремели. На пятом залпе с «Упорного» наблюдатель доложил:
— Противник теряет ход… Отчетливо вижу пожар…
Отряд Долганова стремительно бежал к поврежденному кораблю противника, прикрываясь стеной дыма.
Катера поставили на волнах тяжелые беловато-серые клубы, и сейчас завесы вытягивались, ширились, вставали грядой бесконечных покачивающихся холмов, и море у их подошв стало чернильно-черным и угрюмым. Под сапогами Кононова хрустели осколки стекла. Он слушал голоса, вырывавшиеся из мембраны радиофона, и повторял негромко, но внятно:
— «Воробей шестнадцать», «Воробей шестнадцать». Я — Кононов, я — Кононов, вас плохо слышу.
«Воробей шестнадцать» внезапно перекрыл все голоса задорным тенорком:
— Я — «Воробей шестнадцать». Бомбардировщики уходят. Четырех уничтожили. Не беспокойтесь, вас прикрывают, вас прикрывают «воробьи» двадцать восьмого.
Тенорок утонул, перекрытый раздраженным басом:
— Восемьдесят пятый, восемьдесят пятый, под тобой «фокке», под тобой «фокке», заходи ему в хвост.
«Воробьи» встретили немецкую авиацию на подходах к отряду Долганова и навязали ей бой, отгоняя на зюйд. Теперь бой уже затухал далеко в стороне, за дымами транспортов. Кононов не мог за всем уследить по докладывающим, предупреждающим друг друга, приказывающим и одобряющим голосам, звучащим в радиофоне. Но то, что он видел сам, и то, что ему рассказывали все эти непонятные для постороннего человека отрывистые сообщения, его веселило. Истребители наносили врагу удары, обнаруживая то тактическое превосходство, какое совсем недавно Кононов считал свойством исключительного таланта, думал, что ему нельзя обучить и потому нельзя вносить в планированные расчеты. Он разъяснял воздушным участникам операции их задачу и с несвойственным ему раньше терпением наставлял молодых летчиков. Он еще не совсем верил Долганову. Сомневался, что летчики сумеют в горячке боя использовать опыт новых боевых маневров.
— С ума сойти можно от трескотни и гула, — сказал Петров, снимая наушники и вновь пододвигая их Кононову.
Виктор Иванович улыбнулся. Ему все звуки давали зримую картину. Перемена тона в моторном гуле, пулеметная очередь, вырвавшееся крепкое словечко — неужели для кого-то такие детали сливаются в хаос звуков?
Он вновь надел радиофоны и услышал юношеский, задорный голос:
— «Третий», слушайте меня, я — «Воробей седьмой», сделал вашу полубочку, подбил «фокке».
Кто-то крикнул товарищу:
— Петро! Видал спиральку, а?! Учебно-показательная, а?!
И тенорок ответил:
— Тише ты, разговорился…
Они выигрывали победу по всем статьям… И хотя среди них было много самых рядовых молодых летчиков, «воробьи» казались неуязвимыми, а фашисты, которые в начале боя имели примерно равные силы, неуклюже разлетались, покидая зажженных и сбитых соратников, не заботясь о защите своих бомбардировщиков и прикрытии конвоя.
Кононов быстрыми и выразительными движениями своих крупных рук показывал Долганову примененный «воробьем седьмым» маневр, когда раздался долгий воющий звук. Столб воды взметнулся над крылом мостика, снаряд оглушительно лопнул. В ослепительной вспышке разрыва станина стереотрубы покатилась к ногам Николая Ильича. Он толкнул в спину Петрова, но тот, ничего не замечая, по-прежнему взывал в эфир:
— «Каэн два», пришли ли вы на видимость конвоя? «Каэн два», отвечайте, где вы? Видите ли конвой?
Игнатов, очевидно оберегая успех своего скрытого обходного движения, еще молчал.
Фугасные снаряды мчались к кораблям, и грохот разрывов сливался в звук, похожий на громыхание телеги по булыжникам мостовой. Снаряды рвали воду, и на палубу взлетали жалящие осколки. А Бекренев, посматривая в сторону разрывов, чеканил неизменно внимательному Колтакову:
— Право десять, дальше не ходить, прямо руль.
Прикрывая малыми кораблями отход транспортов к берегу, противник подкрепил поврежденные миноносцы группой сторожевиков. Эти корабли торопились выйти вперед и массировали огонь. Но дымовые завесы мешали прицельности и действенности вражеского огня, а в то же время расстояние между конвоем и боевыми кораблями противника достигло трех миль: немцы открыли ворота для торпедной атаки катеров.
— Петров! — позвал Николай Ильич.
Не? Петров продолжал безуспешно взывать: «Каэн два», «Каэн два», отвечайте, «Каэн два». Он зло и отчаянно крикнул:
— Запропал Игнатов. Черт его знает куда…
— Командуйте всеми отрядами, Петров.
И, не вслушиваясь в жалобы и ругань катерника, Николай Ильич бесцеремонно охватил его за талию и повернул так, чтобы он видел широкий незащищенный плес перед транспортами противника.
— Понял?
— Снять первый отряд с дымзавесы?!
— Да, немедля атаковать. Давай им курс семьдесят. Пусть жмут вовсю. Кононов прикроет от «юнкерсов» истребителями.
Дымзавеса еще держалась, но ее отнесло в сторону, и она не препятствовала немецким кораблям вести прицельный огонь. Все чаще вокруг «Упорного» поднимались всплески, и воздух резали осколки гранат. Разрывы в воде поднимали корабль на волну. Но Бекренев делал рывок с поворотом, и тогда «Упорный» зарывался форштевнем, валился на борт; потом Бекренев кричал «залп», и корабль огрызался огнем всех орудий, отчего вода как бы расступалась, а палуба уходила из-под ног.
— Приказ выполняют! — крикнул Петров над ухом Николая Ильича.
— Добро!
Он кивнул в знак того, что все в порядке, и опустил бинокль, в который наблюдал черно-белые тени, устремившиеся вперед по всему пространству взъерошенных малахитовых волн. Теперь для Николая Ильича все сводилось к тому, что с группой фашистских кораблей надо кончить, пока не подошла концевая тройка миноносцев. Правда, Кононов заверил, что «ребята их не пропустят в район сражения», что «быки» прошли второй раз на штурмовку. Но он обязан был рассчитывать на борьбу с энергичным и увертливым противником, ждать наибольшего сопротивления. В двадцать минут надо разгромить группу миноносцев и сторожевиков, которые вели сейчас бой с азартом и, очевидно, с перевесом сил.
— Так. Пусть тешатся надеждой на успех! — И Николай Ильич продиктовал приказание «Уверенному» и «Увертливому» свернуть на ост, по большой дуге пересечь курсы сторожевиков. «Умному» он не успел дать приказа, Неделяев предупредил его, запросив согласие на торпедную атаку миноносца, оставшегося без хода. Долганов только ответил:
— Подождите, пока «Леберехтов» увлеку в погоню за «Упорным».
И коротко бросил Бекреневу:
— Курс норд, убавьте обороты и зажгите шашки.
Гитлеровцы, увидев сплоченный отряд советских кораблей рассыпающимся на курсах отхода, оценили действия Долганова как успех своего огня. Хотя один из кораблей был неподвижен и советские миноносцы ушли из зоны его залпов, фашисты еще были сильнее и числом и мощью огня. Ракета с головного эсминца, устремившегося за «Упорным», конечно, означала сигнал погони.
Бекренев чуть не затанцевал у телеграфа. Рискованный маневр удавался. «Упорный» уходил, стреляя только из кормовых орудий, но враги могли идти за ним по пятам, потому что скорость была не особенно велика. Маленький, постоянно нахохленный, Бекренев засиял, покачиваясь на носках. Через две минуты всем станет ясен хитрый план комдива.
— Дымзавесу! — сказал Долганов.
Густой едкий дым пополз по кораблю, застлал море. Под его защитой «Упорный» круто повернул и пошел назад, на сближение параллельно курсу увлекшихся погоней миноносцев. Немцы еще искали «Упорный» впереди, а он оказался у них на траверзе. Они разгадали обман слишком поздно, когда все приготовления к торпедной атаке были закончены и все расчеты торпедного залпа произведены.
Оба немецких миноносца беспечно выходили из облаков дыма, а «Упорный», дрожа всем своим стремительным телом, будто уперся в свой собственный бурун.
И вот на торпедные аппараты дан ревун… Захлестали трассы снарядов и пуль, светящихся всеми цветами радуги. Опять встали столбы от разрывов фугасок. Дистанционная граната лопнула в группе зенитчиков. Николай Ильич сжал поручни и перегнулся вниз, словно готовясь прыгнуть с мостика к угрожающе развернутым торпедным аппаратам. Миг казался вечностью, пока три огромные блестящие сигары не выскочили из труб, не мелькнули в воздухе и сильными нырками не ушли под воду. Торпеды взбили винтами пену, от их бурного дыхания поднялись пузыри. Они мчались, стремительно и неумолимо настигая врага.
Ревун! Стартовала вторая группа торпед. А взрыва все не было. И, продолжая стрелять, первый немецкий миноносец начал поворачивать. Уж одна труба его зашла за мостик. Пронесет?.. Но труба вдруг качнулась, за ней поднялось белое пламя — корабль раскололся, как орех, и вся начинка взлетела в воздух с грохотом, заглушающим звуки второго взрыва. Потом все стихло. Медленно уходила в воду корма с цепляющимися людьми. Вдруг она дрогнула, поднялась вверх красным днищем с еще живыми, ворочающимися лопастями винтов. Вода забурлила и скрыла жалкий остаток корабля.
Второй миноносец убегал во всю мочь за дымовую завесу. Он даже не пытался стрелять.
И тогда на мостик «Упорного» вернулась тишина, и стало слышно, что настойчивый Петров наконец добился Игнатова.
— Мы уже работаем, — кричал Петров, — гляди не выпусти их! — Потом с удовлетворением вздохнул: — Игнатов готов выходить в атаку. Первая группа пока разделалась с двумя транспортами и тральщиком.
Но тут забеспокоился Кононов:
— Штурмовики идут в атаку. Пусть подождет Игнатов, пока они отработают. А то попадут под горячую руку.
Николая Ильича удивило их безразличие. Хлопочут об успехе своего оружия, будто только в нем победа. Не восхититься такой торпедной атакой! Сухари!
— Да, конечно, пусть Игнатов подождет, — согласился Николай Ильич. — И дай мне, Виктор, папиросу. Я не сумею набить трубку.
Только тут Кононов заметил, что Долганов стоит, неестественно перекосив плечи, и рукав его реглана распорот сверху донизу.
— Ты ранен? — тревожно спросил Кононов, поднося к губам товарища папиросу.
Николай Ильич отрицательно покачал головой. Он не знал, на что жаловаться. Просто бессильно повисла рука, и учащенно, с глухой торопливой дробностью, пульсировала кровь. Голоса на мостике то отдалялись и становились совсем невнятными, то болезненно громко врывались в уши.
— Во всяком случае ничего существенного, — сказал он.
И правда, контузия не мешала Николаю Ильичу сообразить, что часть штурмовиков надо направить вдогонку за сбежавшим миноносцем. «Упорный» теперь снизил обороты, потому что одно котельное было разбито снарядом. Он уже не мог догонять противника.
Кононов понял Николая Ильича с полуслова и вызвал ведущего «быка». Короткие верткие машины прогудели над кораблем и умчались на штурмовку. Переходя в пике, они почти отвесно внезапно и яростно устремлялись к воде, а бомбы, казалось, рвались непосредственно под ними.
Эту страшную работу авиации и многое другое в сражении особенно хорошо было видно с «Умного». Хотя Неделяев успел подорвать поврежденный торпедами немецкий миноносец и вел уничтожающий огонь по одному из сторожевиков (двух других сковали и били «Уверенный» и «Увертливый»), и сам Неделяев, и повеселевший Сенцов чувствовали себя незанятыми зрителями. Центральное положение корабля позволяло одновременно наблюдать разные эпизоды разгрома врага. Неделяев, правда, не мог покидать своего места у телеграфа, но Сенцов непрестанно перебегал с одного борта на другой и своими объяснениями помогал командиру следить за всем, что происходило вокруг.
Бой между миноносцами и сторожевиками всего меньше занимал Сенцова. С минуты, когда немецкий миноносец стал тонуть и сторожевики догадались, что им не удастся подойти к своему лидеру, они выжимали все силы из своих машин, чтобы сбежать. Но наши миноносцы легко сохраняли выгодную дистанцию и продолжали их расстреливать. Постепенно огонь сторожевиков ослабевал, и Сенцов равнодушно относился к отдельным близким падениям снарядов, хотя рядом с ним появились раненые, а возле трапа снаряд вырвал кусок металлической палубы.
Сенцов с особенно азартным чувством следил за движением «Упорного». Корабль под брейд-вымпелом комдива не мог уходить из боя, и он догадался, что Долганов готовится показать мастерство дневного торпедного удара по быстроходному миноносцу.
Когда рыжее облако дыма укрыло «Упорный» и ветерок потащил завесу на зюйд, Сенцов только спрашивал себя: неужто немец на этом поймается?
— Ох, поймается, — бормотал Неделяев, — сам на торпеду лезет… Ну и везет Николаю!
Еще дальше на зюйде, куда убежали, атакуя конвой, торпедные катера, на воде забушевал огонь. Горела нефть. От красного ядра ширился и поднимался вверх алый венец, а по воде, почти до борта «Умного», распространился розовый отблеск.
Взрыв торпед в борту немецкого миноносца дошел к Сенцову вместе с перекатывающимся и возобновляющимся грохотом со стороны удалявшегося конвоя. Должно быть, на одном из транспортов огонь достиг боезапаса. На алом фоне неба вспыхивали ослепительные белые росчерки молний, взлетали синие и желтые звезды.
— Ох, саданул Долганов! Ох, саданул! — опять восторженно и завистливо бормотал Неделяев, отводя телеграф на самый полный ход.
— Штурмовики пошли! — воскликнул Сенцов. — Ну соколы, ну молодцы! Старпом, дайте ваш аппарат.
Снимать было поздно. Машина упала к самым мачтам врага и вдруг взмыла над ним, оставя под собой грохочущее огненное кольцо.
Но Неделяев остался совершенно равнодушен и к этому зрелищу. Он изменил курс и перенес огонь на миноносец, сбежавший от «Упорного». Второй торпедный аппарат не был разряжен, и Неделяев во что бы то ни стало хотел сравняться с «Упорным» в торпедной атаке. От очередных восклицаний Сенцова он сердито отмахнулся, поглощенный своей задачей. Однако враг предупредил его, укрывшись в облаке дыма и открыв заградительный огонь. А затем из дыма вверх пошли зенитные трассы: по миноносцу вновь ударили штурмовики. И, прежде чем Неделяев успел снова уменьшить расстояние между своим кораблем и противником, для последнего все было кончено…
Неделяев выругался. Летчики перебили удар! «Пускай же доканчивают сторожевиков», — решил он, мечтая о новой выгодной ситуации. Он запросил Долганова, можно ли идти к остаткам конвоя. Где-то ведь укрывались еще три немецких миноносца!
Долганов ответил не сразу. Он мог принять решение, выяснив положение «Упорного». Размеры повреждений, нанесенных противником, были значительны. Вышли из строя два автомата и третье орудие главного калибра. Вторую радиорубку начисто снесло снарядом. Электросеть по левому борту пострадала, и на четвертом, ковалевском, орудии последние залпы делались по-аварийному, с подачей боезапаса из погреба вручную, что не мешало расчету работать с нормальной скорострельностью.
Всего важнее было ликвидировать аварию в котельном. Через пробоины вода стремительно ворвалась в помещение, угрожающе шипела и лизала поддон топки так, что старшина испугался возможности взрыва и приказал потушить котел. Никто из бойцов не был ранен, и по пояс в воде они пробрались к пробоине. Было холодно, но пары сгустились, как в бане. Деревянный щит дважды отбрасывало струей воды, пока они надежно укрепляли его подпорами. А вода продолжала прибывать, несмотря на запуск всех средств осушения. Рваные края пробоины, загнувшиеся внутрь, мешали прижать щит вплотную к пробоине. Балыкин пытался сбить ломом выступы непокорного металла, но ничего не получалось. Тогда он приказал заткнуть под щит вокруг пробоины парусину, промазанную суриком. Струи, разбившись на струйки, выдохлись. Балыкин подтащил второй щит с подушкой из толстого слоя пакли, а на этот щит уложил ряд толстых досок. Он истратил весь свой заботливо хранившийся запас аварийных средств, до последней уплотнительной подушки. Но когда окончили заделку пробоины, вода плескалась уже не выше щиколоток, и, пока ее сгоняли совсем, в трех форсунках появилось пламя. Присев перед окошком котла и чувствуя, что у него трясутся от усталости руки и ноги, Балыкин подумал, что пора бы судьбе сжалиться и не валить на него несчастья в каждом походе.
В воде захлебнулась крыса. Она лежала со вздутым бурым животом, откинутая кем-то к двери шахты, и Балыкин поднялся, чтобы пихнуть ее подальше, но звонок заставил его подойти к телефону.
— Балыкин, — подзадорил командир группы, — с мостика говорят, что машинисты «Упорного» задерживают победу.
Балыкин фыркнул. Разве машинистов могут понять наверху! Но все, что у него вертелось на языке по этому поводу, он оставил при себе и сухо обещал через пять минут ввести в работу все форсунки.
— Передайте Балыкину, — сказал Николай Ильич, — представляю его к ордену Ленина.
От балыкинского котла зависел весь дальнейший ход операции. Или «Упорный» останется безучастным свидетелем последнего этапа боя, да еще свидетелем, которого надо охранять, или поведет другие миноносцы в бой с остатками вражеского конвоя, убегающими к входу в фиорд.
Оживленный и будто заряженный передышкой, Долганов приказал сигналить миноносцам:
— Строиться в кильватер. Следовать за мной!
3
Игнатов должен был незаметно забраться в тыл противника и атаковать немецкие корабли на подходе к фиорду. Группа Игнатова легла на норд, и, хотя катера были мореходные, с хорошей остойчивостью, стремительный бег против волны сразу дал себя почувствовать.
Вода обрушилась через козырек рубки. Игнатов плотно закутал шею, однако холодные струйки пробирались к горлу, ручьями скатывались по лакированному комбинезону. Иногда гребень волны окатывал пулеметчика, который сидел за спиной Игнатова. Боцман катера, молодой парень, только что переведенный из юнг, умудрялся висеть между турелями пулемета; голова его была почти вровень с антенной, но и он скоро вымок.
Когда, по расчетам Игнатова, настало время поворачивать для сближения с конвоем, катера внезапно вошли в низкую и плотную облачность. Сизая туча ползла над самой водой. Видимость сразу резко ухудшилась. «Воробьи», следовавшие за катерами на широких кругах, обеспокоенно вызывали Игнатова. Они не видели кораблей.
Игнатов не ответил «воробьям», как не отвечал и Петрову. Он приближался к берегу и не хотел вызывать на себя огонь артиллерийских батарей.
Облачность проходила полосами. Несколько раз катера благополучно, незаметно для вражеских береговых наблюдателей, проскакивали через залитые солнцем синие озера.
Звуки боя в воздухе и на воде доносились к Игнатову очень глухо, но и отдаленный артиллерийский гул помогал ориентироваться. Красная полоска на горизонте с дымовой шапкой над ней обозначала место, где начали громить конвой. Если иногда прорывался гул моторов на большой высоте, Игнатов принимал его как успокоительное заверение, что летчики не допустят к кораблям немецкую авиацию.
И вдруг на траверзе отряда разорвалось несколько тяжелых снарядов.
— Заметили!
Катера прибавили обороты и влетели под защиту новой облачности. Игнатов приказал глушить моторы. Он был открыт противником, но все-таки его карты не были известны. Он не боялся батарей — трудно попасть в маленькую подвижную цель, — но немцы могли прикрыться более опасной подвижной завесой из многочисленных катеров-охотников, сильно вооруженных и достаточно быстроходных, чтобы воспрепятствовать замыслу торпедных катеров.
Игнатов несколько минут прислушивался, а затем повел отряд прямо на высокий шиферный мыс. Пластины камня с выветренными краями почти отвесной стеной выступали из воды. В их расщелинах кричали гагары. Катерники проходили в дымке так близко к берегу, что к ним доносился шум прибоя. За мысом дымка уплотнилась. Она ползла с зюйда, из длинной трубы фиорда, вход в который обозначали мигающие огни створов.
Внезапно потянул ветерок, дымка заколебалась и стала быстро уходить вверх впереди катеров. Сама природа помогла Игнатову. Катера оставались невидимыми, а море перед ними открылось в далекой перспективе. Игнатов отчетливо увидел корабли конвоя. Он приказал приготовиться к атаке. Это и было то время, когда он открыл радиовахту и связался с Петровым, и Петров приказал ждать, пока выполнят свою задачу штурмовики. В минуту, когда ветер сносил дымку, с катеров наблюдали налет штурмовиков на корабли врага. Но звуки боя были слышны непрерывно; они приближались, а это значило, что немцы выигрывают пространство на пути в спасительный залив.
Игнатов уже не выключал микрофон. Он сидел на ступеньке, втянув голову в кабину, и слушал Кононова, управлявшего нападением авиации. Кононов объявил, что тральщики и сторожевик потоплены, и указал штурмовикам новые цели.
«Чего доброго, нам не в кого будет выпускать торпеды», — поддразнил себя Игнатов.
Но в следующих двух заходах штурмовики не имели удачи. Немцы медленно и тесно двигались всеми силами, создавая над кораблями непроходимую завесу огня. Игнатов услыхал приказание Петрова катерам — снять с воды летчиков, выбросившихся с подбитых самолетов. Потом Кононов приказал истребителям обстрелять мелкие корабли и таким образом отвлечь их огонь от штурмовиков на себя.
Игнатов понимал толк в красивой боевой работе, и его восхищало спокойное и четкое руководство Кононова непрекращающимися, очень быстрыми воздушными боями самолетов с кораблями.
— Вот орлы! — завистливо говорил он, томясь желанием скорее вступить в бой.
Наконец миноносцы Долганова, под залпы главного калибра, один за другим вновь пошли в торпедные атаки. Игнатов видел, как они вывели из строя два немецких корабля, но не знал, что успех удара по второй и последней группе миноносцев противника обошелся очень дорого. «Уверенный» получил снаряд в коридор гребного вала.
По всему чувствовалось, что подошло время для удара последним резервом — игнатовской группой.
Игнатов коротко приказал своей группе подстроиться фронтом влево от его катера и занял наблюдательный пост в рубке. Он вновь запросил у Петрова разрешения начать атаку и всем сердцем ждал ответного «добро».
И Петров, наконец приказал атаковать.
Взревели моторы. Ветер снес с воды дымку, сорвал и разметал копотную муть от пожаров и плотных пороховых газов, укрывавшую конвой. Игнатов устремил свой катер наперерез танкеру, сворачивавшему в устье фиорда, предоставив другим катерам действовать мористее.
Расстояние быстро сокращалось, хотя немцы заметили катера, как только они выскочили из дымки. Косой дождь красных, зеленых, желтых трасс несся навстречу, но не останавливал атакующих. Катера, как одушевленные существа, прыгали на волнах, и люди не замечали осколков, впивавшихся в сталь и дерево. Да и раненые не сразу замечали свои ранения — был тот великолепный, пафосный миг торпедной атаки, когда все внимание, все мысли, все чувства людей слиты с кораблем и устремлены к одной быстро приближающейся цели.
Несколько раз близкие разрывы встряхивали катер с такой силой, что связист, принимавший донесения, валился на палубу и тщетно пытался встать. Но даже стоя на колене, он точно и четко повторил Игнатову доклады трех командиров катеров об успехах их атак.
Игнатов мельком увидел новые густые тучи дыма, укрывшие пламя в нескольких очагах взрывов, но его внимание в эту минуту было приковано к своей собственной цели — танкеру.
Пятнадцать, двенадцать, десять, шесть, четыре кабельтовых… Время?
Наметанным глазом он определил угол встречи торпеды с врагом. Жестом показал командиру катера, как подвернуть. Торпеды прыгнули вперед… Почти мгновенно раздался гулкий двойной взрыв… И когда после поворота Игнатов оглянулся, танкер опускался в воду, разламываясь на части.
Они во всю прыть удирали от миноносца, и все шло отлично. Но вдруг катер не вылез на гребень очередной волны и беспомощно осел назад. Из палубы на корме вырвался дым, и сквозь грохот взрыва старшина мотористов закричал:
— Амба, лишились хода!..
Корабли поворачивали на обратный курс. Флаг «единица» — сигнал походного строя — снова развевался на мачте «Упорного». Тройка истребителей сделала последний разворот над остатками конвоя и сообщила, что в фиорд вошли миноносец, транспорт и два сторожевика. Это было все, что осталось от крупных кораблей конвоя. Кононов уже отпустил штурмовиков, на смену истребителям прикрытия шла свежая группа, и на мостике начались возбужденные разговоры о бое, когда Петров сердито закричал:
— Тише!
Побледнев, напряженный, каким не был даже в час сражения, он сжимал в руке микрофон и повторял:
— «Каэн два», я вас слушаю, повторите. «Каэн два»! «Каэн два»!
Невольно и Долганов, и Кононов, и Бекренев шагнули к микрофону, хотя голос Игнатова стал отчетливо слышен на всем мостике:
— Я лишился хода. Катера противника меня расстреливают. Нахожусь у западного мыса в устье фиорда. Вышлите самолеты, отгоните немцев.
Другой торопливый голос прокричал:
— «Каэн два», я — «Каэн восемь». Мы вас ищем! Мы вас ищем! Опять попали в дымку.
Игнатов спокойно и сосредоточенно, без тени волнения, объявил:
— Я тоже в дымке. Буду давать зеленые ракеты.
Все взгляды обратились на море. В той стороне, где находился Игнатов, клубились дымы, продолжались пожары. Катера, возвращавшиеся на поиски своего командира, должны были обойти горящие озера нефти, проскочить несколько дымовых завес, поставленных для отхода, а потом попадали в облачность. И та же облачность, несомненно, затруднит поиск самолетам.
Кононов разом вспомнил свой тонущий самолет, незнакомые голоса, шаги на крыле самолета, палубу катера, каюту Игнатова в скале, решение весело отпраздновать знакомство после боевой операции… Неужели он, Кононов, спасенный Игнатовым, не сумеет ему помочь?..
Он послал одно звено, второе звено — самых лучших летчиков, какие были в воздухе. И закричал Игнатову:
— Держись, Игнатов, друг, послал два звена. Скажи, как услышишь над собой самолет.
— Хорошо, — сказал Игнатов, — торопитесь. Немцы в восьми кабельтовых. Расходую последний боезапас.
Да, самолеты гудели на весте, и катера были где-то за завесами, и он по-прежнему вел неравный бой.
Миноносцы прошли мимо «Упорного». По приказанию Долганова «Умный» занял место головного корабля. Николай Ильич увидел Неделяева и Сенцова, они стояли, отдавая честь, а горнист «Умного» играл захождение. Николай Ильич сердито замахал рукой. Отбой! Отбой! Сейчас было не до щегольства, не до упоения победой.
Долганов вспомнил мальчишеский голос Игнатова, его надежды на настоящий бой с врагом, его досаду на то, что нет дела торпедистам на эсминце… Он прошел перед Николаем Ильичом зримый, живой — в работе на «Упорном», в настойчивом желании вернуться на катера, в последнем походе, когда они спасли Кононова… Нелепость! Он чувствовал в Игнатове близкую душу. Достойный представитель следующего поколения моряков. А война уже отнимает его у флота!
Николай Ильич взял микрофон и позвал Игнатова. Сказал, что «Упорный» не уходит, что катера и самолеты ищут. Он просил держаться. Держаться, пока не подоспеет помощь.
— Я держусь, — ответил Игнатов, — но катер скоро затонет, а фашисты теперь совсем близко. Сволочи, сигналят, чтобы сдавались! Мой боцман ответил очередью.
По-прежнему голос Игнатова был ровен. Николай Ильич осмотрелся. От этого спокойствия Игнатова казалась неправдоподобной, невозможной гибель катера, находящегося в нескольких милях от «Упорного». Казалось, помощник командира «Упорного», капитан-лейтенант Игнатов невидимо стоит рядом.
— На «Упорном», слушайте меня, — вдруг ворвался на мостик торопливый голос. — Я — «Каэн восемь». Я — «Каэн восемь». Вступил в перестрелку с катерами противника. Идут на нас, прикрывайте, пока снимем экипаж «Каэн два». Мой курс… Вас жду…
— Дайте дистанцию и курсовой до катеров противника, — потребовал Николай Ильич.
Бекренев велел передать на все посты, что «Упорный» спасает «нашего Игнатова». Орудия согласно и грозно загрохотали, и снаряды один за другим понеслись в затуманенную даль.
— Сейчас подойдут катера, слышите, Игнатов? Сейчас к вам подходят катера.
Какие-то странные звуки выходили из мембраны — пулеметная дробь, неясные выкрики.
— Игнатов, отвечайте. Вы слышите, Игнатов?!
— «Каэн два», «Каэн два». Мы обнаружили немцев, — надрывался «Каэн восемь». — Держитесь, подходим!
И вдруг приглушенный, сдержанный голос Игнатова ответил:
— Поздно! Не рискуйте… Фрицы рядом, но нас не возьмут. Прощайте, друзья…
Какой-то воющий звук захлебнулся в мембране.
— Игнатов! Игнатов! — тщетно взывал Николай Ильич.
После долгого молчания Петров сухо доложил, что катера возвращаются. «Каэн восемь» утоплен немецким сторожевиком.
— «Каэн два» взорвался и погиб с честью, — тихо добавил он и отвернулся.
В тишине, воцарившейся на мостике, разносился только деловой настойчивый голос Кононова. Сорвав с головы фуражку, он стоял у радиофона и упорно повторял:
— «Воробей двадцать три», «Воробей двадцать три». Я — Кононов. Я — Кононов. Доложите обстановку. Кого обнаружили?
Он слушал, гневно щурясь и кусая губу, и вдруг закричал в порыве бешеной ненависти:
— Всеми силами карайте гадов! Расстреливайте, бомбите, жгите… Всех на дно! Вы меня поняли? Всех на дно!..
Николай Ильич спустился вниз. Он шагал мимо ящиков с пустыми гильзами, мимо орудий, на которых от перегрева спеклась и лупилась краска. Примечал дыры в переборках и в перекрытиях надстроек. Всматривался в усталые, опаленные лица, одно за другим возникавшие перед ним. Примечал повязки на головах и руках, проступающие багровые пятна крови. Люди улыбались ему и поздравляли с победой; глубокое удовлетворение чувствовалось в каждом их слове, в каждом взгляде и в той радостной готовности, с которой они забывали о своей усталости и боли.
Да, значительность сегодняшней победы осознана каждым матросом, как ни мало знают они общий ход операции…
Он вздрогнул, когда старшина торпедистов сказал:
— Нет товарища Игнатова! Он бы порадовался… Он нас готовил к торпедным атакам.
— Да, нет Игнатова…
Николай Ильич склонил голову.
— Надо поскорее навести порядок, — сказал Долганов торпедисту и ощупал ногой зазубрины платформы, прорванной осколками снаряда.
А торпедист, перегибаясь через борт, заметил:
— Вон сколько ссадин!
Весь в ранах, потемневший от дыма, миноносец шел полным ходом. Вода струилась и журчала вдоль борта и, казалось, напевала что-то о новых походах, о новых днях славы, о море, в котором жить и жить, с которым не может разлучиться моряк.
Господство в море завоевано. Советские полки на рубеже Западной Лицы и на перешейке Рыбачьего полуострова прогрызают долговременные укрепления фашистов. Артиллерия крушит гитлеровские доты, выкуривает оккупантов из глубоких траншей. И вот уже Мотовский залив остался в тылу войск, оседлавших дороги и тропы к Петсамо. Охотники, тральщики, торпедные катера, мотоботы идут вокруг Рыбачьего полуострова. Из Малой Волоковой, из всех бухт советского побережья в Варангер-фиорде спешат корабли с десантами. К Петсамо. К Киркинесу. Покинуты врагом и Варде и Вадсе. И «Упорный» спокойно идет по местам, где месяц назад дымы застилали море.
— Это здесь, — говорит Кулешов и прикладывает руку к козырьку.
Чужой, угрюмый берег. Волны идут на него косяком, обгоняют друг дружку и с грохотом взлетают на лобастых валунах пестрыми брызгами, оставляют на осушке грязную пену.
— Спустите шлюпку, Бекренев, — тихо говорит Николай Ильич и снимает фуражку. Он садится в шлюпку с обнаженной головой и так прыгает в расселину между камнями возле застрявшего обломка с разъеденными морской солью, пробитыми пулеметной очередью, строгими буквами ТК и цифрой 402. Все, что осталось от Игнатова и его доблестных товарищей.
Матросы побрели, шурша подошвами по гальке, вправо и влево, вскарабкались на крутизну. Нет, больше море ничего не выбросило. И ничего с ТК-402 не досталось врагу. В глубинах фиорда могила героев. Но живет их честь, незапятнанная честь.
Шлюпка возвращается к кораблю. Люди стоят вдоль борта в шеренгах. Как в старину, по стихийному общему чувству, держат береты и бескозырки на согнутом локте левой руки. Смотрят на Николая Ильича, ждут, и он отвечает:
— Да, друзья, здесь воздвигнем обелиск, чтобы каждый корабль Родины нашей салютовал славным сынам, лучшим из лучших нашего морского братства.
Северный флот. 1944