Это был большой складной карманный нож с ручкой из оленьего рога, с одним-единственным клинком — такие ножи матросы обычно носят на шнурке, надетом на шею и проходящем через специальную дырочку в черенке. Клинок был прямой, с удлиненным концом, острый как бритва. Утолщенная сторона клинка была очень прочная, как нельзя более кстати: нужен был исключительно крепкий клинок, чтобы провертеть дыру в дубовой клепке.
Это был инструмент, как бы специально созданный для такой работы, — не хуже любого долота. Ручка и клинок были одинаковой величины, а весь нож в раскрытом виде имел не менее двадцати пяти сантиметров в длину.
Я нарочно так подробно описываю нож. Он стоит большего: если бы не он, меня сейчас не было бы в живых.
Итак, я открыл нож, ощупал лезвие, стараясь с ним освоиться, потом несколько раз открыл и закрыл, испытывая его упругость, и наконец приступил к работе.
Вас удивляет, что я был так осторожен. По-вашему, при нестерпимой жажде мне следовало поскорей пробуравить бочку и напиться воды? Правда, я весь дрожал от нетерпения, но меня никогда нельзя было назвать безрассудным мальчиком, и сейчас более чем когда-либо я чувствовал необходимость соблюдать осторожность. Меня подстерегала ужасная смерть от жажды. Я должен был во что бы то ни стало пробуравить бочку. Если б с ножом случилось какое-нибудь несчастье, если б клинок сломался или острый конец притупился, я бы, наверное, умер. Нет ничего удивительного в том, что я так тщательно проверял клинок и ручку.
Но если бы я трезво смотрел на вещи, я бы вряд ли так нянчился с ножом; жажду я утолю, а голод? Как быть с едой? Вода — питье, а не еда. Где же я достану еду?
Странно сказать: о еде я не думал. Я еще недостаточно проголодался, и больше всего мне хотелось пить. Позже, увы, я изучил все оттенки голода и страха перед голодной смертью.
Я нащупал на бочке место, где клепка была слегка повреждена. Место я выбрал немного пониже середины, рассудив, что бочка могла быть налита только наполовину. Необходимо было проделать дыру именно ниже поверхности воды, потому что в противном случае мне пришлось бы сверлить другую.
Затем я взялся за работу и скоро обнаружил, что дело идет на лад. Нож вел себя великолепно, и крепкая дубовая клепка уступала превосходной стали. Мало-помалу нож вгрызался в толщу дерева. Стружки я пальцем вынимал из щели и отбрасывал в сторону, чтобы дать простор клинку.
Я работал в темноте больше часа. Я так освоился с темнотой, что совершенно перестал чувствовать себя беспомощным. У меня, как у слепых, обострилось осязание. Я не страдал от отсутствия света, и оно не мешало работе. Я работал далеко не так быстро, как работают плотники с их долотами или бондари со сверлами, но все-таки подвигался вперед. Ямка становилась все глубже. Клепка не могла быть более трех сантиметров толщиной. Значит, скоро я ее продырявлю.
Если бы я не заботился о последствиях, я, может быть, сделал бы это скорей, но я боялся слишком нажимать на клинок, помня старую поговорку: «Торопись побольше, спеши поменьше», и старался осторожно обращаться с драгоценным иструментом[16].
Прошло больше часа, пока я приблизился к внутренней поверхности клепки. По глубине проделанного отверстия я определил, что скоро конец работе.
Теперь у меня дрожали руки. Сердце стучало. Странная мысль приходила в голову, ужасное сомнение меня беспокоило — сомнение в том, вода ли это?
И раньше я думал об этом, но сейчас я волновался.
Что, если это вовсе не вода, если это ром, или водка, или даже вино? Все эти напитки утоляют жажду только на мгновение, потом она еще больше разгорается. Если это не вода, я погиб! Тогда я умру, как многие от алкоголя. Вот уже влага просачивается под ножом через дерево.
Я боялся сделать последний надрез — боялся ужасного исхода. Но жажда мучила меня. Я надавил, и последние волокна уступили.
В то же мгновение из бочки брызнула холодная упругая струя. Она обожгла руку, в которой я сжимал нож, и сразу наполнила рукав.
Еще один поворот ножа, чтобы расширить отверстие. Струя бьет, как из кишки. Я прижимаюсь губами к отверстию и пью. Это не водка, не вино — это вода, холодная, вкусная, как влага родника!
Глава XXVВТУЛКА
Как жадно я пил чудесную воду! Казалось, я никогда не напьюсь. Только пресытившись, я оторвался от отверстия.
Впрочем, через короткое время я снова прильнул к бочке. Еще и еще. Я пил, пока не почувствовал, что жажда больше не томит меня, что страдания забыты.
Даже самое яркое воображение не способно представить мучений жажды: нужно испытать их самому, чтоб судить о них. Вы можете судить о жестокости этих страданий по тому, что люди, которых мучит жажда, ничем не брезгуют, чтобы утолить ее. И все же, как только страдание окончилось, оно исчезает, как сон. Жажда — наиболее легкоисцелимое страдание.
Итак, я больше не мучился от жажды, я насытился влагой.
Но вел я себя осторожно: переставая пить, я затыкал дырку указательным пальцем. Инстинкт подсказывал мне, что нельзя бессмысленно тратить драгоценную влагу, и я ему повиновался.
Под конец мне надоело придерживать струю пальцем, и я стал искать затычку. Я обшарил все кругом, но не мог раздобыть правой рукой ничего подходящего. Левой рукой я зажимал отверстие и боялся сдвинуться с места, чтоб тонкая струйка не превратилась, чего доброго, в поток.
Я достал из кармана остаток сыра. Но он раскрошился, как только я поднес его к отверстию. Его просто вырвало у меня из пальцев напором водяной струи. Сухари тоже никуда не годились. Что делать?
Тут мне показалось, что я могу заткнуть дыру куском материи от куртки. Грубый материал будет как раз кстати.
Не теряя времени, я отрезал ножом лоскут от полы и лезвием просунул его в дыру. Он вполне заменил палец, но скоро он промокнет. Это затычка временная. Надо было пошарить кругом и найти что-нибудь получше. Теперь я снова мог размышлять, но размышления снова привели меня к отчаянию. Я избежал смерти от жажды, но для чего? Для того, чтобы продлить мучения? Еще несколько часов, и я умру от голода. Выхода не было. Мой маленький запас пищи почти уничтожен. Два сухаря и пригоршня крошек сыра — вот все, что у меня было. Я мог еще раз поесть, а потом — потом голод, гнетущий голод, потом слабость, истощение, смерть!
Мучась от жажды, я, как ни странно, о голоде не думал. Вернее, я мало думал о нем. Иногда мне приходила в голову мысль о возможности такого исхода. Но теперь, избавившись от жажды, я понял, что голод будет не менее жесток, и чувство благополучия снова сменилось тревогой.
Впрочем, нет. Это была не тревога: тревога всегда оставляет место надежде. Это была чудовищная уверенность в том, что мне остается прожить два-три дня в невыносимых страданиях.
Я понял твердо, что должен умереть. Не удивляйтесь: поставьте себя в мое положение, и вы поймете, что это был естественный ход мыслей.
Умереть от жажды я не хотел: я уже испытал жажду и убедился, что хуже такой смерти ничего нет. Выбора нет. Умереть от истощения или покончить с собой. Я отказался от самоубийства. Я решил бороться за жизнь до последней минуты.
Мужественное презрение к трусости и лжи заставило меня спокойно взглянуть в лицо смерти.
Я не был ни фантазером, ни трусом. Я был храбрым моряком.
Глава XXVIЯЩИК С ГАЛЕТАМИ
Итак, я твердо решил, что от собственной руки не умру. Больше того, я решил бороться за жизнь до последнего издыхания. Я разделил свои два сухаря на четыре части, рассчитывая съесть две из них сразу, когда почувствую, что не могу больше переносить голод.
Все более твердо я убеждался в том, что надо бороться за жизнь после того, как мне удалось избавиться от мучений жажды. В глубине души у меня теплилась надежда, что я не погибну от голода; правда, надежда очень слабая, но все же она поддерживала меня.
Понятно, откуда явилась эта уверенность: ведь несколько часов назад мне и в голову не приходило, что я найду воду, а теперь при желании ее хватит на то, чтобы утопиться.
Я съел половину сухаря и запил водой. Потом я заткнул дыру и присел возле бочки.
Больше ничего я не мог предпринять. Ничто не могло мне помочь. Что мне было делать? У меня была только надежда — слабая надежда, потому что я рассчитывал на счастливый случай.
Трудно описать те темные, молчаливые часы, которые я провел около бочки. Иногда во мне снова просыпалось отчаяние, но я старался держать себя в руках.
Примерно через двенадцать часов я съел вторую половину сухаря. Больше я не мог противиться голоду. Но крошечный кусочек сухаря не насытил меня. Я выпил много воды, но влага не утоляла голода.
Еще через шесть часов я съел третью порцию, но даже не почувствовал, что я ел. Я был голоден, как и раньше.
Прошло еще, кажется, около трех часов. Храброе решение растянуть четыре порции на несколько дней оказалось бессмысленным. Дня не прошло, а все сухари исчезли.
Что же дальше? Что есть? Я был голоден, как и раньше.
Я подумал о своих башмаках. Я читал о людях, которые поддерживали себя тем, что жевали сапоги, пояса, гетры, сумки и седла — одним словом, все, что делается из кожи. Кожа — органическое вещество и даже после дубления сохраняет в себе небольшое количество питательных элементов. Потому я и подумал о башмаках.
Я наклонился, чтобы развязать их, но в этот момент что-то холодное прокатилось у меня по затылку. Это была струя воды. Тряпку вышибло из дыры, из бочки текла вода и заливалась мне за ворот.
Я заткнул отверстие пальцем, подобрал тряпку и снова закупорил бочку.
Это повторялось не раз, и я потерял порядочно воды даром. Тряпка промокла и легко поддавалась напору воды. Если я засну, большая часть воды утечет. Надо найти затычку получше.
Я обыскал весь пол моей кабины в надежде наткнуться на пучок соломы, но ничего не нашел.
Я попытался отщепить ножом планку от большой балки трюма, но она оказалась сделанной из очень крепкого крашеного дуба, и я долго не мог отделить достаточно большой кусок дерева; под конец я, может быть, и добился бы своего, но тут мне пришло в голову взяться лучше за ящик, сколоченный из обыкновенных еловых досок. От него легче отделить щепку, чем от твердого дуба, и, кроме того, мягкое еловое дерево гораздо больше годится для затычек, чем дуб.