редкая красавица! Необыкновенная девушка. Храни ее Бог! Пусть ее душа и дальше пребывает в безмятежном, целомудренном покое… Два года! Долгий срок. Но ведь она живет так замкнуто, Пол, почти как Спящая красавица. – Холдсворт улыбался, хотя минуту назад мне казалось, что у него на глаза наворачиваются слезы. – Настанет день, когда я приеду из Канады, словно сказочный принц, и разбужу ее для любви. Мне почему-то кажется, это будет нетрудно, а, Пол?
Его самонадеянность неприятно меня царапнула, и я промолчал. Он сменил тон и почти виновато прибавил:
– Поймите, мне предлагают большое жалованье, и, кроме того, новая должность обеспечит мне репутацию и в будущем позволит рассчитывать на приличный доход.
– Для Филлис это не довод.
– Не для нее, так для ее родителей!
Я снова промолчал.
– Пожелайте мне удачи, Пол! – чуть ли не взмолился он. – Вам разве не хотелось бы породниться со мной?
Со стороны депо раздался паровозный гудок.
– Еще как хотелось бы, – ответил я, внезапно смягчившись от мысли, что с каждой минутой близится миг расставания. – Я хоть завтра готов быть шафером на вашей свадьбе!
– Спасибо, дружище. Ну что, пора спускать чемодан? Тяжелый, черт!.. Хорошо, что пастор меня не слышит. – И мы торопливо вышли на темную улицу.
В Элтеме Холдсворт едва поспел на ночной поезд, а я одиноко побрел к дому сестер Доусон и заночевал в своей бывшей каморке. Следующие несколько дней у меня не было ни секунды свободного времени – пришлось работать за двоих. Потом я получил от него короткое, но ласковое письмо: как и следовало ожидать, ему предписано отплыть из Англии уже в субботу, а к понедельнику в Элтем прибудет человек ему на смену. В постскриптуме значилось: «Букетик едет со мной в Канаду, но и без него я увез бы с собой память о ферме „Надежда“».
Настала суббота. Весь день я был занят, и на ферму выбрался только затемно, когда ударили заморозки. Над головой ярко светили звезды, под ногами поскрипывал иней. Должно быть, мои шаги услыхали в доме раньше, чем я приблизился к двери. Вся семья была в сборе, в уютной общей комнате, где каждый занимался своим привычным делом. Филлис приветливо взглянула на меня – и за меня, но, никого больше не увидев, разочарованно опустила глаза к рукоделию. Через минуту миссис Холмен спросила:
– А где же мистер Холдсворт? Надеюсь, не разболелся… В последний раз он как-то нехорошо покашливал.
Я натужно рассмеялся, ощущая себя гонцом, принесшим дурную весть.
– Уж верно, он здоров… коли уехал. Отбыл в Канаду.
Без обиняков выложив эту новость, я намеренно избегал смотреть в сторону Филлис.
– В Канаду! – изумился пастор.
– Уехал!.. – ахнула пасторша.
Филлис не проронила ни слова.
– Да! – подтвердил я. – Когда мы с ним давеча вернулись в Хорнби… когда ушли отсюда в прошлый раз… там его дожидалось письмо. Оно несколько застряло в пути. Ему приказано было немедля ехать в Лондон, где большое начальство пожелало обсудить с ним план строительства новой железной дороги в Канаде – строительства, которое он должен возглавить. Сегодня он отплыл из Англии. Мистер Холдсворт горько сожалел, что не смог проститься с вами, но на сборы оставалось всего два часа, и в тот же вечер он выехал в Лондон. Он поручил мне сердечно поблагодарить вас за радушие и принести извинения за то, что он не успел заглянуть к вам до отъезда.
Филлис встала и бесшумно вышла за дверь.
– Жаль, очень жаль, – промолвил пастор.
– А мне-то как жаль! – поддакнула миссис Холмен. – Я привязалась к молодому человеку еще в прошлом июне, когда выхаживала его после болезни.
Пастор принялся расспрашивать меня о предстоящей работе Холдсворта и даже достал большой допотопный атлас, чтобы отыскать на нем населенные пункты, между которыми должна пройти новая линия. Затем подали ужин, как всегда ровно в восемь – с боем часов, и Филлис вновь присоединилась к нам. Она была бледна, на лице застыло неприступное выражение, и в сухих глазах, устремленных на меня, читался суровый запрет: боюсь, я нечаянно ранил девичью гордость, встретив кузину участливо-любопытным взглядом. О моем отсутствующем друге она ни единого слова не сказала и ни одного вопроса не задала, хотя и старалась поддерживать застольную беседу.
Следующий день не принес перемены. Филлис была белее полотна, словно после тяжкого душевного потрясения, но изо всех сил пыталась вести себя как обычно. Я так и не сумел поговорить с ней, постоянно натыкаясь на глухую стену. Раз или два я во всеуслышанье повторил от имени Холдсворта сердечные слова признательности и заверения в дружеских чувствах, но она и бровью не повела, будто ее это не касалось. В таком состоянии ума и духа пребывала моя кузина, когда я простился с ней вечером в воскресенье.
Мой новый начальник оказался далеко не таким снисходительным, как прежний, каждая минута рабочего времени была теперь на строжайшем учете. Поэтому я не скоро сумел проведать своих друзей на ферме.
Случилось это в холодный и мглистый ноябрьский вечер. Даже в доме ощущалось влияние промозглой осени, несмотря на жаркий огонь в камине, от которого по комнате всегда разливалось уютное тепло. Мать и дочь молча сидели у огня за круглым столиком, каждая со своим рукоделием. Пастор при свете одинокой свечи углубился в книги, разложенные на низком буфете. Возможно, боязнью потревожить его и объяснялась звенящая тишина в комнате, которую нарушило мое появление.
Встретили меня как обычно – тепло, но без лишнего шума и показной чрезмерности. Мне помогли избавиться от промокшей верхней одежды, передали на кухню распоряжение пораньше подать ужин и усадили в кресло у камина, откуда я мог видеть всех и вся. Взгляд мой упал на Филлис, и я поразился: ни кровинки в лице, взор потух, а в голосе появился какой-то болезненный надлом, если можно так выразиться. Она вроде бы делала то же, что всегда – привычно хлопотала по хозяйству, – то же, но не так же. Не знаю, как это описать. Двигалась кузина по-прежнему быстро и ловко, но словно бы машинально, без прежней легкой живости. Миссис Холмен сразу принялась расспрашивать меня о том о сем, и даже пастор, оторвавшись от книг, стал по другую сторону камина послушать, что происходит в «большом мире». Перво-наперво я счел своим долгом объяснить, почему так надолго пропал – с моего последнего визита прошло без малого полтора месяца. Объяснить это было несложно: во-первых, обилие неотложных дел, а во-вторых, необходимость беспрекословно выполнять все требования нового начальника, который еще не научился доверять подчиненным, не говоря о том, чтобы позволять им какие-то вольности. Пастор одобрительно кивнул:
– И правильно, Пол! Ибо сказано: «Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти»[29]. Признаться, я немного тревожился, как бы попустительство Эдварда Холдсворта не вышло для вас боком.
– Ах, – вздохнула миссис Холмен, – бедный мистер Холдсворт, где-то он сейчас? Наверное, посреди соленых волн!
– Уже нет, – ответил я, – сошел на берег и послал мне письмо из Галифакса.
На меня тотчас обрушился град вопросов. Когда?.. Как?.. Что говорит про свой вояж? Что делает? Доволен ли?.. И так далее.
– Мы часто вспоминаем его, Пол, – сказала миссис Холмен, – когда поднимается ветер… К слову, в прошлый понедельник, ветром сломало старую айву – ту, что росла справа от большой груши. Так я в тот же вечер попросила пастора помолиться о всех плавающих по водам, а он сказал, что мистер Холдсворт, должно быть, уже на берегу. Ну так что ж, говорю, пусть не ему, другим странствующим по морям и уповающим на Божью помощь молитва поможет! Мы-то с Филлис думали, что он целый месяц проведет в море.
Наконец и Филлис вступила в разговор, хотя не сразу обрела свой нормальный голос – поначалу в нем прорывались несвойственные ей звенящие ноты.
– Мы думали о парусном судне, потому и считали, что путешествие займет не меньше месяца. Полагаю, мистер Холдсворт сел на пароход?
– Старик Гримшоу добирался до Америки больше полутора месяцев! – вставила миссис Холмен.
– Вероятно, мистер Холдсворт еще не освоился на новом месте? – предположил пастор.
– Нет, он же только что прибыл. Письмо короткое, всего несколько строк. Хотите, я вам прочту?.. «Дорогой Пол! После изнурительного путешествия мы благополучно сошли на берег. Спешу уведомить вас об этом, чтобы вы понапрасну не беспокоились обо мне. Письмо посылаю с обратным рейсом – надо бежать, не то пароход отчалит. Скоро напишу подробнее. Кажется, будто с отъезда из Хорнби прошел уже целый год, а с последнего визита на ферму и того больше. Букетик со мной, цел и невредим. Кланяйтесь от меня Холменам. Ваш Э. Х.»
– Да, из такого послания немного узнаешь, – изрек пастор. – Но главное – он на суше, а не в открытом море. Нынче что ни ночь – то буря.
Филлис промолчала и не оторвала глаз от шитья – но и ни одного стежка не сделала, сдается мне, пока я читал записку Холдсворта. Поняла ли она, о каком букетике он писал? Я не мог бы с уверенностью сказать. Когда она наконец подняла лицо, на ее щеках, минуту назад мертвенно-бледных, пылали два пунцовых пятна. Через час или два мне нужно было возвращаться в Хорнби. Я не знал, когда сумею снова выбраться на ферму, поскольку мы – подразумевая нашу компанию – подрядились строить новую линию, ту самую ветку, для которой Холдсворт производил съемку местности, пока не слег с лихорадкой.
– Но хотя бы на Рождество вас отпустят? – возмутилась миссис Холмен. – Безбожно заставлять людей работать в светлый праздник!
– Возможно, Пол захочет съездить домой, – примирительно сказал пастор, словно бы желая остудить праведный гнев своей жены, хотя, полагаю, он тоже надеялся, что я встречу Рождество с ними.
Филлис устремила на меня долгий печальный взгляд. Кто смог бы противиться ее немой мольбе? Но я и не собирался противиться. При новом начальнике нельзя было рассчитывать получить в свое распоряжение столько дней, чтобы успеть съездить в Бирмингем и спокойно повидаться с родителями. А коли так, возможность провести денек-другой у родственников на ферме представлялась мне идеальным решением. Мы сговорились встретиться на праздничной службе в Хорнби; оттуда вместе пойдем к ним домой, и я останусь еще на день, если позволят обстоятельства.