– Исключено, – с ухмылкой согласился я.
– То-то, вам смешно даже думать об этом, – строгим голосом судьи продолжила Бетти, – вот и пастору, хоть он у нас не большой весельчак, смешно было бы такое представить. Ладно, куда укатил ваш Холдсворт?
– В Канаду, – коротко ответил я.
– В Канаду! – сердито фыркнула она. – И что мне с того? Скажите толком, далеко это? Сколько туда ехать – два дня, три, неделю?
– Страшно далеко… три недели пути, самое меньшее! – в отчаянии воскликнул я. – И он либо уже женат, либо вот-вот женится. Так что…
Я ожидал новой вспышки гнева. Но нет – дело оказалось слишком серьезно. Бетти молча опустилась на стул, и вид у нее был до того несчастный, что я не смог поставить точку в разговоре и решил поделиться с ней некоторыми своими соображениями.
– Я сказал правду, Бетти: он никогда не говорил ей о своих чувствах. Вероятно, она ему нравилась, но теперь все это в прошлом. И лучшее, что мы можем сделать – из сострадания к ней… Я знаю, как вы ее любите, Бетти…
– Да я же вынянчила ее вот этими руками! Я… я в последний раз дала ее братику земной пищи… – Бетти промокнула глаза краешком передника.
– Короче говоря, давайте делать вид, будто мы не догадываемся о ее горе, – так она скорее с ним справится. Ее родители ни о чем не подозревают, и нам с вами надобно держать свои догадки при себе. Тут ничего уже не изменишь, слишком поздно.
– За меня не беспокойтесь: кто я такая? Откуда мне знать!.. Было времечко, я тоже любила… Ох, ну почему его не занесло на край света, пока он не протоптал дорожку в наш дом? С подходцем, мошенник! «Бетти, будьте любезны» то, «Бетти, будьте любезны» это, молочка ему дайте парного… Сколько ни налей, все вылакает, чисто кот! Терпеть не могу сладких угодников!
Я счел за благо позволить ей выпустить пар, браня почем зря отсутствующего Холдсворта, и если тем самым поступил малодушно и не по-товарищески, то расплата не заставила себя ждать: Бетти и меня не пощадила.
– Надо думать наперед, прежде чем расточать сладкие речи. Только у иных молодчиков это в крови, им и стараться не надо – воркуют аки голуби, вроде как без всякой задней мысли. Не берите с таких пример, вьюноша! Да и где вам за ними угнаться… Ни лицом, ни статью не вышли, посмотреть не на что, а речами своими прельстите разве глухого аспида…[35] Зато и беды не накличете.
Согласитесь, не очень приятно услышать о себе уничижительный отзыв, особенно когда тебе от роду всего девятнадцать-двадцать, даже если он прозвучит из уст безобразной старой карги. Я поспешил сменить тему, несколько раз повторив свой призыв хранить тайну Филлис. Но последнее слово осталось за Бетти:
– Экий вы дурень, хоть вас и кличут кузеном нашего пастора! Ну да родню-то не выбирают… Думаете, коли у вас очки на носу, а у меня нету, так я ничего не вижу и не смыслю? Будьте покойны, я ни полслова не скажу бедной девочке или ее отцу с матерью. А ежели проговорюсь, можете отрезать мне язык и прибить его на дверь сарая в назидание всем сорокам-трещоткам. Теперь довольны? Тогда ступайте своей дорогой и не мешайтесь на кухне.
Все эти дни я не вспоминал о свадебных карточках, обещанных Холдсвортом. Навряд ли я совершенно забыл о них, просто, рассказав Филлис о женитьбе Холдсворта, выкинул их из головы как обстоятельство, уже не имеющее значения. Так или иначе, они застигли меня врасплох.
Реформа однопенсовой почты[36], как ее называют в народе, была проведена до описываемых событий, однако непрерывного потока корреспонденции, который ныне стал обычным явлением в каждом доме, тогда еще не наблюдалось, по крайней мере в тамошнем глухом краю. Ближайшая почтовая контора находилась в Хорнби, и немногочисленные письма, беспорядочно рассованные по карманам, доставлял в Хитбридж и окрестности старик-почтальон по имени Зекил[37]. Я часто встречал его на дороге. Иногда он сидел, прислонившись спиной к живой изгороди, и, если я заставал его в минуты отдыха, просил меня прочесть ему адрес, который он не сумел разобрать даже в очках. Я справлялся, нет ли чего для меня или Холдсворта (старик не раздумывая отдавал письма в чужие руки, лишь бы поскорее от них избавиться и пойти домой), он всегда отвечал, что «вроде бы есть», и принимался шарить по карманам – нагрудным, жилетным, брючным и, цепляясь за последнюю надежду, карманам на фалдах форменного сюртука. Когда поиски оказывались безрезультатными и я не мог скрыть разочарования, он в утешение мне предрекал: «Не сегодня, так завтра напишет, не сумневайтесь», полагая, что я жду письма от милой. Порой и мистер Холмен приносил домой письмо из лавчонки в Хитбридже, заменявшей там почтовую контору, или из настоящей конторы в Хорнби. Пару раз возчик Джосайя вспоминал, хоть и не сразу, что в пути повстречал почтальона, который велел ему передать послание «мистеру».
Дней через десять после моего разговора с Филлис (когда я застал ее в кухне одну с буханкой хлеба для работников) пастор неожиданно прервал молчание за обеденным столом:
– Чуть не забыл – у меня же письмо в кармане! Филлис, передай мне сюртук. – (Жара вернулась, и пастор сидел в рубашке и жилете). – Ходил сегодня в хитбриджскую лавку пожаловаться на бумагу, которую мне прислали: на ней невозможно писать, все перья перепортишь… По пути заглянул на почту, забрал письмо – неоплаченное… Старине Зекилу его не доверили. А, вот оно! Посмотрим, какие новости приготовил нам Холдсворт. Я нарочно его не распечатывал, ждал, пока мы соберемся все вместе.
Сердце мое перестало биться. Я уткнулся в тарелку, не смея поднять глаз. Что же будет? И каково сейчас Филлис? Страшно подумать! После небольшой заминки пастор удивленно воскликнул:
– Вот те раз! Как это понимать? В конверте две визитные карточки с его именем, и всё – ни письма, ни записки. Нет, погодите! Его имя только на одной карточке, а на другой… миссис Холдсворт! Наш друг женился!
При этих словах я поднял голову, чтобы хоть мельком взглянуть на Филлис. Казалось, она неотрывно следит за мной. Лицо ее пылало, сухие глаза лихорадочно блестели, но с плотно сжатых губ не слетело ни единого слова или возгласа. На лице ее матери читалось лишь удивление и любопытство.
– Ну надо же! Кто бы мог подумать! Скоро он управился… уже и свадьбу сыграли. Что ж, от всей души желаю ему счастья! Дайте-ка сообразить… Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль… – подсчитывала она на пальцах, – сегодня уже двадцать восьмое… Почти десять месяцев, не так уж мало времени прошло, даже если отнять месяц на дорогу и, допустим, столько же на пересылку…
– Вы знали об этом? – резко повернувшись ко мне, спросил пастор, удивленный, вероятно, моим молчанием (навряд ли он сразу что-то заподозрил).
– Знал… вернее, слыхал кое-что. Он ухаживал за молодой леди из семьи французских канадцев, – выдавил я из себя. – Ее девичья фамилия Вантадур.
– Люсиль Вантадур! – выпалила Филлис пронзительным, режущим слух голосом.
– Так ты тоже знала! – изумился пастор.
Мы с кузиной заговорили, перебивая друг друга:
– Как только я прослышал о его намерении… Сразу рассказал Филлис.
– Жениться на Люсиль Вантадур, француженке!.. У ее родителей дом под Сен-Морисом и куча детей, верно? – (Я кивнул.) – Пол говорил мне… Это все, что мы знаем… А что в Хитбридже, отец? Как там Хаусоны?
Вопросы сыпались из Филлис как горох – столько слов она не произнесла, наверное, за несколько минувших дней, – но я-то понимал, что непрерывной болтовней она пытается увести беседу подальше от больной темы, любое прикосновение к которой вызывает у нее адские муки. Я мог только позавидовать самообладанию кузины, однако изо всех сил старался следовать тем же курсом. Сам по себе искусственный застольный разговор мало меня занимал – тем скорее я обнаружил, что пастор озадачен и встревожен, хотя и подыгрывает Филлис в ее усилиях пресекать любые попытки матери вернуться к грандиозному известию: постоянно прорывавшиеся у миссис Холмен возгласы изумления красноречиво о том свидетельствовали. За исключением простодушной хозяйки дома, все были так или иначе выведены из равновесия. Я и прежде каждый день, каждый час корил себя за безрассудное вмешательство в чужие дела. Ну почему я не придержал свой глупый язык, не подавил наивный порыв безотлагательно сделать хоть что-нибудь – хоть как-то облегчить горе кузины! В раскаянии я готов был биться головой о стену. Теперь единственное, что мне оставалось, это всячески содействовать отважному намерению Филлис скрыть от всех жестокое разочарование и не выдать тайну девичьего сердца.
Обед тянулся бесконечно! Я изнемогал от стыда за содеянное и вдвойне – от сочувствия к мукам бедняжки Филлис. До той поры я ни разу не слышал под кровом счастливого пасторского дома неискреннего или двусмысленного слова. Если кому-то хотелось высказаться, он прямо говорил то, что думал; если предпочитал молчать – просто молчал. Никто не стремился нарушить тишину натужными попытками поддерживать беседу ради беседы или произносить ничего не значащие слова лишь для того, чтобы прогнать докучливые мысли и опасения.
Наконец мы встали из-за стола – пора было расходиться, но двое или трое из нас утратили охоту к повседневным делам. Пастор молча постоял у окна, потом, должно быть, вспомнил, что время не ждет и надо возвращаться на поле, тяжко вздохнул и проследовал к двери, пряча от всех встревоженное лицо. Едва он вышел, я быстро взглянул на кузину. Полагая, что никто за ней не наблюдает, она позволила себе минутную передышку, и в чертах ее проступили печаль и безысходность. Голос матери, обратившейся к ней с какой-то просьбой, заставил ее встряхнуться, и она пошла выполнять поручение. Стоило нам с миссис Холмен остаться вдвоем, как разговор немедленно вернулся к свадьбе Холдсворта. Пасторша принадлежала к той породе людей, которые всякое событие желают рассмотреть со всех возможных и невозможных точек зрения, а за обедом ей так и не удалось доставить себе это безобидное удовольствие.