Но прежде чем покинуть Мортон, сэр Джон всюду расставил шпионов, вознамерившись поймать жену с поличным и покарать за ослушание, ибо своими пуританскими пристрастиями она бесповоротно восстановила его против себя. Он считал дни в ожидании гонца, и тот явился – в сапогах, снизу доверху залепленных грязью, – с известием, что миледи созвала к себе со всей округи пуританских святош и собирается устроить в доме молитвенное собрание, после чего всей этой братии подадут обед и предоставят ночлег. Сэр Джон с улыбкой отсчитал гонцу пять золотых за труды, взял почтовых лошадей и несколько суток ехал без остановки, пока не добрался до Мортона – только-только поспел, аккурат в день пуританского сборища. По деревенскому обычаю того времени, обед накрывали в час дня. Возможно, важные люди в столице предпочитали садиться за стол позже, в три-четыре часа пополудни, но Мортоны придерживались старых добрых правил. Когда сэр Джон въехал в деревню и услыхал, как церковные часы пробили двенадцать, он понял, что можно ослабить поводья. Быстро глянув в сторону на столб дыма, бойко поднимавшийся кверху (явно от новой закладки дров в очаге) позади лесочка – а там, за деревьями, и располагалась замковая кухня, – сэр Джон остановился у кузницы и для отвода глаз попросил кузнеца проверить у лошади подковы. Но куда больше подков интересовал его старый слуга из Мортон-Холла, который с утра околачивался возле кузницы, чтобы, согласно хитрому плану, как потом догадался народ, заранее встретить сэра Джона. Переговорив со слугой, сэр Джон приосанился в седле, прочистил горло и громко сказал:
– Мне горестно слышать, что твоя госпожа так тяжко больна.
Кузнец подивился его словам – вся деревня знала, что в Мортон-Холле нынче пир горой, неспроста они столько цыплят пятимесячных закупили и столько ягнят молочных забили!.. В те годы боголюбцы-проповедники уж если постились, то постились; если бились за веру, то бились; если молились, то молились – по три часа кряду, бывало. А если пировали, то пировали – и толк в еде разумели, можете мне поверить!
– Миледи больна? – с сомнением повторил кузнец известие, которое принес старый верноподданный слуга.
Старик хотел было заткнуть маловерного (сам-то он твердо стоял на правильной стороне – доказал это еще в битве при Вустере)[63], но сэр Джон упредил его:
– Увы, миледи больна, почтенный мастер Фокс. Сильно не в порядке… – пояснил он, указав пальцем на голову. – Я приехал забрать ее в Лондон, там о ней позаботится королевский лекарь. – И он пустил коня шагом по дороге в Мортон-Холл.
Госпожа Элис была здоровехонька и довольнехонька: через считаные минуты вокруг нее соберутся те, кого она глубоко чтит, кто знал и уважал ее отца – ее дорогого покойного батюшку, к которому она в своей печали все чаще устремлялась душой как к единственному родному человеку и верному другу; без него ее жизнь опустела и не к кому было прильнуть. Многие гости приедут издалека… Все ли готово для них – прибрано ли в спальнях, накрыт ли стол в парадной столовой? В волнении она уже сбилась с ног, тем не менее снова обошла наспех нижние помещения и поднялась по дубовой лестнице в башенную спальню проверить, все ли там предусмотрено для достопочтенного мастера Хилтона, старейшего из ожидавшихся проповедников.
Внизу служанки уже начали заносить в столовую тяжелые подносы с пряными говяжьими оковалками, сочной ягнятиной, куриными пирогами и прочими подобными яствами, как вдруг – ни одна и пикнуть не успела! – каждую сзади обхватили чьи-то крепкие руки, на голову быстро закинули передник, залепивший рот навроде кляпа, и одну за одной живо вынесли из дому на птичий луг и там очень грубо, пересыпая угрозы срамными словами, приказали всем возвратиться в деревню, если не хотят, чтобы с ними приключилось кое-что похуже! (Сэр Джон не всегда мог уследить за своими бойцами, многие из которых годами сражались бок о бок с французами[64].) Служанки бросились наутек, словно испуганные зайцы.
Миледи, ни о чем не подозревая, усыпала пол в спальне седовласого проповедника сухой прошлогодней лавандой, поворошила в горшочке на туалетном столике душистую смесь из высушенных цветочных лепестков – и вдруг услыхала шаги на гулкой лестнице. То не была размеренная поступь пуританина, скорее печатный шаг воина, сопровождавшийся бряцанием железа. Кто-то быстро и решительно поднимался к ней. Она уже знала, чьи это шаги. Сердце в груди замерло – не от страха, а потому что она все еще любила сэра Джона. Она шагнула к двери навстречу ему, остановилась и задрожала: в голове промелькнула шальная мысль, что, может быть, он вернулся к ней под наплывом воскресшего чувства и подгоняет его нежная страсть истосковавшегося супруга. Однако, когда он возник на пороге, на лице ее ничего не отразилось.
– Миледи, – сказал он, – вы тут созвали на пир своих друзей. Позвольте мне узнать, кто удостоился приглашения на сей веселый праздник в моем доме? Какой-то низкий люд, судя по горам мяса и рекам вина, – отъявленные чревоугодники и пьяницы!
По его пронзительному взгляду она поняла, что ему все известно без нее, и ответила с холодной обстоятельностью:
– Мастер Эфраим Диксон, мастер Зоровавель Хопкинс, мастер Перкинс по прозвищу Помоги Господь и другие богоугодные пасторы – вот кто собирается нынче в моем доме.
Он в бешенстве рванулся к ней и наотмашь ударил. Она даже не пыталась поднять руку и смягчить удар; от боли кровь прилила к ее лицу. Она немного сдвинула шейный платок и скосилась на алую полосу, проступившую на белой коже.
– Так мне и надо, – с горечью промолвила она. – Сама вышла замуж за человека из стана злейших врагов моего отца, за одного из тех, кто готов был травить несчастного, пока не свел бы его в могилу. Сама отдала отцовский дом и земли врагу, когда он нищим пришел под дверь мою. Сама пошла на поводу у своего недостойного ветреного сердца и позабыла заветы отца на смертном одре. Бей еще, поквитайся с покойником!
Ее призыв отшиб у него охоту к скорой расправе. Он распустил кушак и туго связал ей руки. Она не сопротивлялась и не произнесла ни слова. Толчком усадив ее на кровать, он сказал:
– Вот сиди тут и слушай, как я буду приветствовать старых святош, коих ты посмела зазвать в мой дом – мой фамильный дом, где мои пращуры жили задолго до твоего родителя, который был никто, жалкий коробейник-зазывала, только и умел, что навязывать свой залежалый товар да обманывать честной народ!
С этими словами он открыл окно спальни – прямо над крыльцом при входе в Мортон-Холл, где каких-то три года назад она поджидала его в расцвете своей девичьей красы, – и сверху обрушил на подъезжавших к замку проповедников такие страшные, бранные, богомерзкие «приветствия» (миледи совершенно вывела его из себя, как вы понимаете), что старцы в ужасе повернули обратно, не чая подобру-поздорову убраться восвояси.
Внизу тем временем слуги сэра Джона выполняли распоряжения хозяина: обошли весь дом и наглухо закрыли окна, ставни и двери, однако внутри оставили все как было – холодное мясо на столе, горячее на вертеле, серебряные кувшины на буфете – все наготове для знатного пира. Затем камердинер сэра Джона, тот самый слуга, о котором я говорила выше, доложил хозяину, что все исполнено.
– А лошадь готова? Про дамское седло не забыли? Тогда сейчас мы с тобой поработаем камеристками – поможем миледи одеться.
И словно бы глумясь над ней (она, во всяком случае, так и подумала), но в действительности с дальним умыслом, мужчины кое-как обрядили беспомощную женщину в платье для верховой езды – все сидело криво-косо и выглядело неопрятно, чтобы не сказать смехотворно. Потом сэр Джон на руках снес ее вниз. Там он вместе со слугой водрузил ее на дамское седло-подушку позади своего седла, в которое уселся сам. Слуга с шумом захлопнул и запер на замок большую входную дверь, и лязг железа недобрым эхом отозвался в обезлюдевшем доме.
– Забрось ключ подальше, – приказал сэр Джон. – Пусть миледи поползает, поищет, если придет охота, когда я соизволю развязать ей руки. К тому времени мы услышим, чей это дом, и я знаю, каков будет ответ.
– Сэр Джон услышит, что Мортон-Холл – дом дьявола, а сам он – его подручный.
Бедняжке лучше было бы придержать язык. Сэр Джон лишь рассмеялся и посоветовал ей не стесняться – бредить дальше. Пока он ехал по деревне во главе небольшого отряда слуг, арендаторы выходили к дверям подивиться на странную процессию, и все жалели сэра Джона – жена-безумица, вот ведь несчастье! – и хвалили его за заботу, за то, что везет ее к королевскому лекарю в надежде помочь ей.
Но по какой-то причине Мортон-Холл стал в глазах людей проклятым местом. Пиршественное мясо и птица давно обратились в прах, а никто не отваживался войти в замок, да и права такого ни у кого не было. Сэр Джон больше не вернулся в Мортон-Холл. Про миледи же говорили разное: одни – что она умерла, другие – что навсегда потеряла рассудок, третьи – что сэр Джон увез ее за границу и отдал в монастырь.
– Так что с ней сталось? – спросили мы, наклоняясь поближе к миссис Доусон.
– Ну откуда мне знать!
– Но как вы думаете? – не унимались мы.
– Трудно сказать. Я слыхала, что после гибели сэра Джона в сражении при Бойне[65] ее отпустили и она пешком пришла в Мортон, в дом своей старой няни. Но к тому времени она уже точно сошла с ума, окончательно и бесповоротно, и я не сомневаюсь, что сэр Джон просто раньше всех заметил первые признаки безумия. У нее были какие-то видения, вещие сны. Некоторые держали ее за провидицу, иные – за обычную сумасшедшую. Про Мортонов она говорила такое, что страшно и повторить. Будто бы все они сгинут с лица земли, а от дома их не останется камня на камне; будто бы безродные крикуны-коробейники вроде ее родни… ее покойного отца… должны были бы жить там, где некогда жили благородные Мортоны. Однажды зимой, на ночь глядя, она куда-то ушла, и на следующее утро в Драмбле, на задворках дома, где пуритане устраивали свои богослужения, нашли замерзшую насмерть безумную нищенку. Мистер Мортон, законный наследник сэра Джона, достойно похоронил ее на том пуританском погосте, куда она прибрела своими ногами, – похоронил рядом с могилой ее отца.