Мы ненадолго примолкли.
– А когда же двери старого замка снова открыли? Ну пожалуйста, миссис Доусон!
– Когда? Когда мистер Мортон, дед нашего сквайра Мортона, вступил во владение поместьем. Сэру Джону он приходился каким-то дальним родственником и, в отличие от него, был человек тихий и миролюбивый. Он велел хорошенько проветрить все помещения и окурить их благовониями; отвратительные липкие остатки еды тщательно соскребли и сожгли во дворе. Но в старой парадной столовой всегда пахло как в костнице – мрачном склепе для костей и черепов, и ни у кого не возникало желания устраивать там веселые застолья из страха, как бы призраки седых проповедников не учуяли из своего загробного далека запах жаркого и не явились бы непрошеными гостями на пир, пусть и не тот, который был им обещан во времена оны и на который их не пустили. Лично я очень обрадовалась, когда отец нашего сквайра выстроил новую столовую. И до сих пор никто из домашних слуг не согласится в поздний час зайти в прежнюю парадную столовую, проси не проси, уверяю вас!
– Я вот думаю, не связано ли решение последнего мистера Мортона продать землю драмблскому семейству с тем давним пророчеством леди Мортон, – предположила мама.
– Глупости! – резко возразила миссис Доусон. – Миледи сошла с ума, ее слова ничего не значат. Хотела бы я посмотреть, как драмблские ткачи сунулись бы к сквайру с предложением выкупить у него родовые земли! Помимо всего прочего, имение Мортонов защищено законом о майорате[66]. Никакие ткачи не смогут купить его, сколько бы ни мечтали. Отдать наследное владение в руки торгашей… коробейников! Только этого не хватало.
Помню, при слове «коробейники» мы с Этелиндой украдкой переглянулись: это самое слово миссис Доусон вложила в уста сэра Джона, когда тот насмехался над низким происхождением и недостойным призванием своего тестя, желая побольнее уязвить жену. «Поживем – увидим», – подумали мы с сестрой.
И увидели, увы!
Вскоре после того вечера наша добрая старая знакомая миссис Доусон умерла. Это событие врезалось мне в память, потому что мы впервые в жизни надели траур. Всего годом раньше умер наш маленький братик, но тогда наши родители решили, что мы еще слишком юны и тратиться на черные платья для девочек им необязательно. Траур по несчастной крошке мы носили в своем сердце, будьте уверены, и я по сей день спрашиваю себя, каково было бы иметь братца. Но когда умерла миссис Доусон, каждый почитал священным долгом проявить уважение к семье сквайра. Нас с Этелиндой тоже обрядили по всем правилам, и мы очень гордились обновкой. А ночью мне приснилось, что миссис Доусон ожила, и я во сне расплакалась – испугалась, что у меня отберут мое новое платьице. Но все это не имеет отношения к истории Мортон-Холла.
Когда я начала понимать, какое высокое положение занимает наш сквайр, его семья состояла из него самого, его жены (хрупкой, болезненной женщины) и единственного сына, «молодого сквайра», как звали его у нас в деревне; миссис Доусон, пользуясь особой привилегией, называла его «маленький хозяин». Полное имя его было Джон Мармадюк, но домашние звали его Джоном, и после рассказа миссис Доусон я не могла не сожалеть, что ребенку дали злополучное имя старого сэра Джона. Бывало, молодой сквайр ехал верхом через деревню в своем нарядном красном сюртучке – светлые кудри волной падали на кружевной воротник, широкая черная шляпа закрывала от солнца озорные голубые глаза, – и мы с Этелиндой думали, что такого красивого мальчика свет еще не видывал. (Я и сейчас так думаю, и впредь буду думать!) Нрав у него сызмальства был задорный, горячий. Однажды он высек кнутом грума, который сдуру начал ему перечить, а грум-то был вдвое выше и сильнее! А как они с мисс Филлис мчались во весь опор по деревне на своих прекрасных арабских скакунах, как громко смеялись, когда в лицо им ударял западный ветер, как развевались на ветру их золотистые кудри!.. Их скорее можно было принять за брата и сестру, чем за племянника и тетку, хотя мисс Филлис приходилась родной сестрой нашему сквайру – младшей, на много лет его моложе. В то время, о котором я говорю, ей было, наверное, не больше семнадцати, а молодому сквайру, ее племяннику, почти десять. Помню, миссис Доусон позвала нас с мамой в Мортон-Холл полюбоваться на мисс Филлис «при полном параде», когда она вместе со своим братом сквайром отправится на бал, устроенный каким-то вельможным лордом в честь принца Уильяма Глостерского[67], племянника славного короля Георга Третьего.
Увидав, что мы пьем чай в комнате миссис Доусон, миссис Элизабет, горничная миссис Мортон, спросила нас с Этелиндой, не хотим ли мы пройти в гардеробную мисс Филлис и взглянуть на ее платье. Если обещаем ничего руками не трогать, она, со своей стороны, обещает нам кое-что интересное. Мы пообещали бы стать на голову – и стали бы, если б сумели! – лишь бы заслужить такое право. Нас завели в гардеробную, и мы с сестрой, взявшись за руки, забились в угол, чтобы не мешаться под ногами. От смущения нас бросило в жар, мы покраснели как свекла; наверное, мы так и жались бы в уголке, если бы мисс Филлис разными потешными ужимками не постаралась развеселить нас. Вскоре мы уже не могли больше сдерживаться и громко хохотали, несмотря на все попытки сохранить серьезный вид, чтобы миссис Элизабет не пожаловалась на нас маме. До сих пор у меня в носу стоит запах пудры от волос мисс Филлис, и я вижу, как она, словно жеребенок, встряхивает головой, распушая волосы, которые миссис Элизабет старательно выпрямляла, и разглаживала, и укладывала в высокую прическу вокруг специальной подушечки, пришпиленной на макушке. Потом миссис Элизабет наложила на лицо молодой госпожи немного румян из коробочки миссис Мортон, но мисс Филлис схватила влажную салфетку и все стерла со словами, что ее натуральная бледность всяко лучше актерской раскраски. А когда миссис Элизабет снова протянула руку к ее щекам, спряталась позади большого кресла и затеяла игру: ее милое, смешливое личико выглядывало из-за кресла то с одной стороны, то с другой. Веселую забаву прервал голос сквайра. Он громко сказал из-за двери, что, если она одета, пусть выйдет и покажется мадам, своей невестке. Я уже говорила – миссис Мортон была немощна и не могла разъезжать по приемам. Мы все разом смолкли, миссис Элизабет перестала настаивать на румянах, потому что торопилась надеть на мисс Филлис красивое голубое платье. Ее прическу украшали вишневые банты, и банты на груди были сделаны из такой же ленты. Спереди платье было распашное, и длинный разрез на верхней юбке открывал нижнюю, из богато расшитого белого шелка. Глядя на мисс Филлис «при полном параде», мы с сестрой снова оробели: такого великолепия мы в жизни своей не видывали! К счастью, миссис Элизабет спровадила нас вниз, в комнату миссис Доусон, к нашей маме.
И только мы начали рассказывать, как весело озорничала мисс Филлис, в дверях появился лакей.
– Миссис Доусон, сквайр просит вас и миссис Сайдботем пожаловать в западную гостиную, – объявил он, – посмотреть на мисс Мортон, пока она не уехала.
Мы с сестрой уцепились за маму и тоже пошли. При виде посетителей мисс Филлис чуточку смутилась и попятилась к двери. Должно быть, на наших лицах она прочла, что мы в жизни своей не видели такой красоты – просто глаз не отвести! Все смотрели на нее разинув рты. Под нашими восхищенными взорами она густо покраснела и, желая избавиться от неловкости, начала выделывать разные штуки – кружиться на месте, высоко разводить складки пышной нижней юбки, взмахивать веером (подарок мадам в дополнение к бальному туалету) и, наконец, выглядывать из-за веера то с одной стороны, то с другой, точно так же, как давеча из-за кресла у себя в гардеробной. Потом она схватила племянника и потребовала, чтобы он танцевал с ней менуэт, пока не подадут карету. Он страшно оскорбился от одного предположения, что уважающий себя джентльмен (девяти от роду лет) умеет танцевать. Подобные глупости простительны девчонкам, заявил он, но не пристали мужчинам. Как сказано! Мы с Этелиндой еще никогда не слышали такой прекрасной речи. Карета подъехала раньше, чем мы хотя бы вполовину налюбовались на мисс Филлис. Сквайр вышел от жены, велел сыну ложиться спать и повел сестру к выходу.
В тот вечер дома у нас только и было разговоров, что о принцах крови и неравных браках[68]. Уж конечно, мисс Филлис танцевала с принцем Уильямом – на том балу она всех затмила своей красотой и милым, веселым обхождением, как мне сказывали. А через день-другой снова мчалась верхом по деревенской дороге, точно так же, как до танцев с принцем крови. Все думали, что ей суждена блестящая партия, и гадали, кто из высокородных лордов увезет ее в свой дворец. Но вскоре бедная мадам отдала богу душу, и, кроме мисс Филлис, некому было утешить овдовевшего брата. К тому времени молодого сквайра отправили в какую-то знаменитую школу на юге страны, ну а мисс Филлис пришлось остепениться и постоянно придерживать своего резвого пони, чтобы ехать вровень со сквайром, который лениво, словно бы нехотя, трусил на старой кляче.
После смерти миссис Доусон мы реже слышали про жизнь в Мортон-Холле, и как там у них шли дела, я вам не скажу. Но, если верить молве, кредиторы разрешили господам, прежде всегда еженедельно оплачивавшим счета, платить раз в квартал, а после – раз в год, под Рождество; и многие сетовали, что им нелегко получить назад свои деньги. Потом по деревне поползли тревожные вести, будто бы молодой сквайр не столько учится в колледже, сколько по-крупному играет в карты, и растратил уже больше денег, чем его отец мог ему выделить. Но когда он приехал в Мортон-Холл, такой раскрасавец, я не могла поверить в злые наговоры, хотя и допускала, что он по наивности стал жертвой шулеров. Его родная тетка, как и прежде, души в нем не чаяла, а он в ней. Я часто видела их вдвоем на прогулке, порой приунывших, а порой веселых и беззаботных.