Она поднялась и хотела двинуться к двери, однако от слабости не устояла на ногах и снова села, с улыбкой объяснив нам, что у нее немного кружится голова, но что это скоро пройдет. Ее улыбка, при которой на изможденном, бескровном лице внезапно обнажились зубы, до жути напоминала оскал черепа.
– Мисс Мортон, – не выдержала я, – окажите нам честь, выпейте с нами чаю! Сквайр, ваш отец, однажды откушал за нашим столом с моим батюшкой, и мы по сей день с гордостью вспоминаем об этом.
Я налила ей чаю, и она его выпила, но от еды с содроганием отшатнулась, как будто самый вид пищи вызывал у нее дурноту. Однако, вновь собравшись уходить, она посмотрела на угощение с такой волчьей тоской во взоре, словно оставить его на столе было выше ее сил. Потом она сдавленно застонала и наконец призналась:
– Ах, Бриджет, мы голодаем! У нас нет ни крошки! Я смирилась, я могу терпеть, но он… боже, как он страдает! Позвольте мне взять для него еды. Только сегодня!
Мы с сестрой онемели, к горлу подкатил горький комок, и слезы в три ручья полились по щекам. Мы собрали корзинку с провизией и отнесли ее им под дверь. По дороге никто из нас не проронил ни слова: мы хорошо понимали, чего ей стоило такое признание! Прощаясь на крыльце с мисс Филлис, мы, как водится, присели в поклоне, но она бросилась нам на шею и расцеловала.
В следующие несколько дней мисс Филлис, дождавшись сумерек, приходила к нашему дому, но внутрь, где ей пришлось бы смотреть нам в лицо при свете свечи или огня в очаге, ни разу больше не зашла; тем более невыносимо ей было бы встречаться с нами при свете дня. Мы исправно выносили из дому еду и молча, с глубоким поклоном вручали ей, почитая такую услугу за великую честь для себя. Теперь, когда она доверилась нам, мы начали строить разные планы в надежде, что госпожа разрешит нам и дальше служить ей, может быть, еще как-нибудь – как она сочтет нужным, ибо мы Сайдботемы, а они Мортоны, и этим все сказано.
Но однажды вечером она не пришла. Мы долго стояли на холодном, пронизывающем ветру, понапрасну высматривая в темноте ее худую, понурую фигуру. На следующий день, когда уже начало смеркаться, дверь отворилась и к нам вошел молодой сквайр. Он замер посреди комнаты, исподлобья глядя на нас: ему пришлось пригнуть голову, потому что потолок был низкий, а толстые балки, поддерживавшие верхний этаж, делали его еще ниже. Сквайр попытался что-то сказать, но не смог – губы его беззвучно задергались. Я никогда не видела такой нужды и такого горя, никогда и ни у кого! В конце концов он схватил меня за плечо и вывел на улицу.
– Идем со мной! – сказал он, когда мы вышли из дому, словно глоток свежего воздуха вернул ему дар речи.
Я беспрекословно подчинилась. Мы вместе вошли в хижину мисс Филлис (такую вольность я позволила себе впервые). Скудная обстановка состояла из непроданных осколков былого великолепия Мортон-Холла. Очаг давно остыл, вместо дров на решетке лежал холодный серый пепел. На старом диване, когда-то бело-золотом, а ныне облезлом и вдвойне жалком в своем убожестве, лежала мисс Филлис – мертвенно-бледная, неподвижная, с закрытыми глазами.
– Скажи мне, – хрипло прошептал он, – она мертва? Мне кажется, она спит, но вид у нее такой непреклонный… как будто она…
Он не мог заставить себя вновь произнести ужасное слово. Я склонилась над ней и не ощутила никакого тепла – ее окружал смертный холод.
– Она мертва! – подтвердила я. – Ох, мисс Филлис, мисс Филлис! – И я, как дурочка, расплакалась.
Его глаза были сухи. Он сел и невидящим взглядом уставился на потухший очаг. Глядя на его окаменелую скорбь, я устыдилась своих слез и стала думать, что же мне делать: вроде бы и оставить его сейчас нельзя, и предлога задерживаться здесь у меня никакого нет. Я снова подошла к мисс Филлис и ласково убрала с лица растрепавшиеся седые пряди.
– Да! – громко сказал он. – Нужно привести ее в порядок. Кому и заняться этим, как не вам с сестрой, дочерям старого доброго Роберта Сайдботема?
– Ах, милорд, – ответила я, – только вам-то совсем ни к чему при этом присутствовать. Позвольте нам с сестрой побыть здесь до утра. Окажите нам честь – переночуйте в нашем скромном домишке.
Несколько минут он молчал. Я не думала, что он согласится, но он принял мое предложение. Я поспешила домой, рассказала Этелинде о несчастье, и мы, утирая слезы, разожгли огонь, накрыли на стол и приготовили в углу постель. Я уже собралась было идти, но тут увидала, что Этелинда раскрыла большой сундук с нашими семейными сокровищами и достала нижнюю сорочку тончайшего голландского полотна – еще из материнского приданого. Я сразу уловила ее мысль, сходила наверх и вернулась с куском редчайшего старинного кружева, местами, конечно, штопаного, но все-таки настоящего, брюссельского – его давным-давно подарила мне моя крестная, миссис Доусон. Упрятав все это под накидками, мы двинулись в путь – отдать последний долг бедной мисс Филлис.
Сквайра мы застали в том же положении, в каком я его оставила. Я дала ему ключ и объяснила, как отпереть нашу дверь. Не знаю, понял ли он меня, хотя я старалась говорить отчетливо, несмотря на ком в горле. Наконец он встал и вышел за дверь. А мы с Этелиндой осторожно уложили худющие руки и ноги бедняжки, чтобы все выглядело благопристойно и упокоенно. Потом мы обернули ее голландским полотном, и я соорудила из кружева подобие чепца, стянув им отвисший подбородок. Когда со всем этим было покончено, мы отошли подальше – посмотреть, что у нас получилось.
– Чтобы кто-то из Мортонов умер голодной смертью! – скорбно проговорила Этелинда. – Такая кощунственная мысль нам в страшном сне не приснилась бы. Помнишь тот день, когда мы с тобой были еще детьми, а она – веселой молоденькой девушкой? Помнишь, как она играючи выглядывала из-за своего веера?..
Мы больше не плакали, внутри у нас все похолодело от чувства непоправимой беды. Потом я сказала:
– Я вот думаю, куда пошел молодой сквайр? В наш ли дом? Он был какой-то странный. Рискнуть, что ли, сходить да посмотреть? – Я выглянула за дверь: темно, хоть глаз выколи, и тихо, как в могиле. – Схожу, пожалуй.
Дело шло к полуночи, и по дороге я не встретила ни души. Окно у нас было низкое и длинное, а старые ставни с годами усохли, и в щели между досками я без труда могла видеть все, что происходит внутри. Сквайр сидел у очага и неподвижно смотрел на горящие угли, словно видел в них свою минувшую жизнь; из глаз его не скатилось ни слезинки. К приготовленному для него угощению он не притронулся. Правда, раз-другой за время моего долгого наблюдения (я оставила Этелинду больше чем на час) он обратил взгляд на еду и даже вроде как привстал, но сразу же и осадил себя, передернув плечами. Однако потом он все-таки не выдержал и набросился на еду – рвал ее зубами, и рычал, и урчал, как голодный зверь. Я не могла сдержать слез. Он заглатывал пищу не жуя, давясь большими кусками, а когда наелся до отвала, то словно бы вновь обрел силы предаться горю – ничком упал на постель и завыл. Такого душераздирающего отчаяния я в жизни своей не слыхала и не видала, и смотреть на это было невыносимо. Бедняжка мисс Филлис, по крайней мере, упокоилась, и все ее беды остались в прошлом. Вернусь-ка лучше к ней, подумала я, посижу подле нее до утра с Этелиндой.
Едва в окне забрезжил бледный рассвет, заставив нас поежиться и встряхнуться после ночного бдения, сквайр вернулся домой. Мы до смерти боялись его, а почему – бог весть. На вид он был спокоен, глубокие морщины пролегли на его лице еще раньше, никаких новых тревожных примет не появилось. С минуту он смотрел на свою тетку. Потом поднялся на чердак, спустился назад с каким-то бумажным свертком в руках и попросил нас побыть с покойницей еще немного. Мы с сестрой по очереди сходили к себе домой подкрепиться. На дворе стоял кусачий бесснежный мороз, и почти никто не высовывал носа наружу, а те немногие, кому все же пришлось выйти из дому, не изъявляли желания сбавить шаг и переброситься с кем-нибудь словцом. Во второй половине дня на небо наползли тучи и повалил снег. Ни мне, ни сестре не хотелось оставаться в одиночестве, а между тем в нетопленой хижине мисс Филлис не было ни угля, ни дров. Так мы на пару и просидели там до утра, трясясь от холода. Сквайр все не возвращался; не появился он и на следующий день.
– Что же нам делать? – сказала Этелинда, не в силах дольше терпеть. – Еще одну ночь здесь я просто не переживу! Давай все расскажем соседям, попросим сменить нас у тела.
– Давай, – согласилась я, хоть на душе у меня кошки скребли.
Я пошла в ближайший дом и сообщила печальную весть, ни словом, будьте уверены, не обмолвившись о том, что мисс Филлис втайне от всех страдала от холода и голода. С меня хватило толпы посторонних в домике Мортонов и громогласных удивлений по поводу старой рухляди вместо мебели; никто ведь не знал их крайней нужды, кроме нас с Этелиндой, но даже мы были потрясены, когда впервые увидели их голое, нищенское жилище. В общем гуле мы расслышали, как кто-то из вечных злопыхателей высказал мнение, будто бы мы с сестрой неспроста две ночи помалкивали про кончину мисс Мортон – судя по кружеву на ее чепце, в доме нашлось-таки чем поживиться. Этелинда возмутилась и хотела ответить, но я уговорила ее промолчать, дабы уберечь память о гордых Мортонах от позора, каковым у нас почитается бедность; ну а мы с ней ради благой цели переживем эту напраслину. В целом же люди проявили участие и денег собрали, чтобы похоронить мисс Филлис достойно, пусть и не с тем размахом, на какой она по своему рождению могла претендовать. И многих позвали на похороны, в том числе тех, кому не мешало бы мало-мальски позаботиться о ней при ее жизни. Среди них был сквайр Харгривз из Ботвик-Холла по ту сторону болотистой пустоши, который состоял в очень дальнем родстве с Мортонами. Его-то и попросили взять на себя роль распорядителя похорон ввиду необъяснимого отсутствия сквайра Мортона (я первая терялась бы в догадках, если бы той ночью, когда подглядывала за ним через ставень, не сочла его почти что безумцем). Пора было выносить гроб, и сквайру Харгривзу выпала почетная обязанность стать в изголовье. Услыхав об этом, он так и подпрыгнул.