собачках любимой породы короля Карла[76], обо всех живых созданиях, которым она доставляла радость одним своим присутствием в ту пору, когда я впервые с нею повстречалась. И девочка так увлеклась, что потребовала показать, где был садик мисс Филлис. Мы еще продолжали беседу, присев к земле, чтобы повыдергать заодно сорняки, как вдруг я услыхала визгливый окрик:
– Корделия! Корделия! Живо встань с колен! Трава сырая, все платье перепачкаешь. Нынче не моя неделя, но ничего – пожалуюсь на тебя тете Аннабелле, так и знай!
Окно с силой захлопнулось, скрыв из виду мисс Дороти. И я вместе с маленькой мисс Корделией сразу почувствовала себя провинившейся, тем более что уже слыхала от миссис Тернер, какую обиду мы с Этелиндой нанесли мисс Дороти своим первым визитом, когда выказали почтение двум ее сестрам, а к ней с поклоном не явились. Я подозревала, что мисс Корделии попало не только за перепачканное платье, но и за то, что ее застигли в моей недостойной компании. Поэтому я решила взять быка за рога.
– Вы проводите меня к вашей тете Дороти, дитя мое? – попросила я.
Девочке не хотелось входить в комнату тети Дороти, это было заметно – как перед дверью мисс Аннабеллы было заметно желание войти. Она остановилась на безопасном расстоянии, указала мне нужную дверь и сразу пошла прочь – спокойным, размеренным шагом, каким ее приучили передвигаться по дому: бегать по коридорам, перепрыгивать через ступеньку, когда взбираешься по лестнице вверх, или через две, когда спешишь вниз, считалось здесь чем-то недостойным, вульгарным.
Комната мисс Дороти ничем не впечатляла и, хотя смотрела строго на юг, отчего-то казалась скорее северо-восточной. Что касается самой мисс Дороти, то с виду она была типичная «кузина Бетти», если вы понимаете, о чем я говорю; но, быть может, это выражение слишком старомодно для тех, кто изучал иностранные языки. А в пору моего детства вам всюду попадались на пути несчастные безумицы; одна-другая постоянно бродили вокруг, где бы вы ни жили. По-моему, вреда они никому не причиняли. Откуда брались эти бедные дурочки? Может, уродились такими, а может, свихнулись от несчастной любви, кто их знает! Как бы то ни было, они бродили по сельским дорогам, прибивались к фермерским домам, где находили еду и крышу над головой, и задерживались там настолько, насколько их беспокойный разум позволял им оставаться на одном месте; и, наверное, сердобольная жена фермера извлекала откуда-то ленту, или перо, или завалявшийся отрез яркого шелка – потешить безобидное тщеславие полоумной бедняжки; и, нацепив все это на себя, они – те, кого мы называли «кузинами Бетти», – выглядели до того несуразно, что это выражение вошло у нас в поговорку, и, когда нужно было описать чью-то странную, вычурную манеру одеваться, мы просто говорили: «типичная кузина Бетти». Теперь вы понимаете, что я имею в виду, описывая мисс Дороти. Платье на ней, как и на мисс Аннабелле, было белое; но вместо черной бархатной шляпки она, в отличие от сестры, даже дома носила черный шелковый капор. Казалось бы, шляпка как раз больше в духе «кузины Бетти», чем капор, но сперва послушайте, чем был отделан изнутри ее капор – полосками красного шелка, широкими у лица, сужающимися к краю! Ни дать ни взять красно солнышко с вывески питейного заведения – они там любят рисовать восходящее солнце с лучами. И лицо у нее было точно солнце – или круглое яблоко; нарумяненное, вне всяких сомнений. Однажды она сама сказала мне, что леди не может считаться одетой, пока не наложит румяна. По словам миссис Тернер, мисс Дороти подолгу изучала себя в зеркале (в остальное время она, сдается мне, не слишком утруждала свой ум) и отделка в виде красных лучей – плод ее «изучений». Волосы она зачесывала назад, так что голый лоб был сплошь покрыт лепестками красного шелка. Честно признаюсь вам: стоя в дверях напротив нее, я пожалела, что пошла к ней. Мисс Дороти притворилась, будто не знает, кто я такая, и заставила меня выложить о себе всю подноготную, после чего объявила, что все про меня знает и надеется, что я восстановила силы после недавнего переутомления.
– Какого переутомления? – не поняла я.
Ну как же! Разумеется, я выбилась из сил за время визита к ее сестрам, иначе потрудилась бы заглянуть в ее комнату!.. Она так долго упражнялась в ехидстве, что, будь моя воля, я сама попросила бы залепить мне пощечину и покончить с этим, если бы не хотела помирить ее с мисс Корделией. Как только я не увещевала мисс Дороти, лишь бы она сменила гнев на милость! Но был ли от этого прок, ей-богу, не знаю. Миссис Тернер рассказывала, что младшая из сестер ко всем относится подозрительно и крайне ревниво, в особенности к мисс Аннабелле, которую по молодости лет в семье превозносили за красоту; когда же красота померкла, мисс Мортон и мисс Дороти принялись клевать сестрицу, и в этом деле мисс Дороти всегда была впереди. Если бы не любовь маленькой мисс Корделии, такая жизнь давно постыла бы мисс Аннабелле; она часто сожалела, что во младенчестве не пострадала от оспы. Мисс Мортон обращалась с ней надменно и холодно, как с паршивой овцой, не исполнившей свой долг перед семьей и отправленной в угол за плохое поведение. Мисс Дороти вечно к ней придиралась и непременно подчеркивала, что мисс Аннабелла старше ее, хотя разница между ними была всего два года и мисс Аннабелла еще не утратила ни миловидности, ни кроткого очарования. Без постоянных напоминаний мисс Дороти я и не вспомнила бы, которая из них старше.
Правила, установленные для мисс Корделии, – отдельный разговор. Начать с того, что она должна была есть стоя! А прежде чем приступить к пудингу, ей полагалось выпить две чашки холодной воды! Естественно, ребенок возненавидел холодную воду. Потом слова: целую кучу слов девочке запретили употреблять. У каждой из трех теток имелся свой набор слов, которые по тем или иным причинам считались некрасивыми или негодными. Мисс Дороти не разрешала племяннице говорить «красный» – только «розовый», «малиновый», «алый»… Одно время мисс Корделия так часто жаловалась на боль «в груди», что мы с Этелиндой забеспокоились и спросили миссис Тернер, не от чахотки ли умерла ее мать. Я стала пичкать малышку смородиновым желе, отчего ее грудные боли лишь усилились, и немудрено, ибо мисс Мортон – ну можно ли до такого додуматься? – запретила ей говорить, что у нее болит живот, дескать, это неприлично! В нашем детстве мы еще и не такие выражения слыхали, Этелинда вам подтвердит. Мы с сестрой просто диву давались: выходит, есть боль приличная, а есть неприличная? Вероятно, высказала я свою догадку, в старинных семействах вроде Мортонов принято думать, что чем выше располагается телесная хворь, тем благороднее кровь, отсюда все их мозговые горячки и мигрени – и звучит внушительно, и страдают ими по большей части аристократы. Мне показалось, что это правильный взгляд на вещи, но тут Этелинда припомнила, сколько раз она слышала про подагру и хромоту лорда Тоффи, и я пришла в замешательство. Терпеть не могу, когда люди лезут со своими возражениями и мешают додумать мысль до конца: как можно спокойно рассуждать, если тебя каждую минуту пытаются сбить с толку?
Несмотря на все странности сестер Мортон, женщины они были, в общем, неплохие. Даже мисс Дороти нет-нет да и делала что-то доброе – она по-своему любила свою маленькую племянницу, хотя вечно расставляла ловушки, чтобы поймать ее на промахе. К старшей мисс Мортон я со временем прониклась уважением, но не любовью, врать не буду. Иногда нас приглашали на чай. Мы наряжались, запирали дом на ключ и чинно шествовали через всю деревню, втайне мечтая, чтобы те, кто жил здесь в пору нашего детства и юности, поглядели на нас сейчас – как мы по приглашению хозяев Мортон-Холла идем пить с ними чай, пусть не в парадных покоях, а в комнате экономки, но все равно – с хозяевами за одним столом! Однако с тех пор как в Мортоне открылась ткацкая мануфактура, все стали слишком занятыми, чтобы обращать на нас внимание, и нам с сестрой оставалось лишь изумленно повторять друг другу, что мы не чаяли дожить до этого дня: скажи нам кто-нибудь про чаепитие в Мортон-Холле, мы бы не поверили!
После чая мисс Мортон принималась расспрашивать нас о семье, которой издавна принадлежало имение и с которой у нынешних Мортонов не было никаких связей. И, будьте покойны, мы не жалели красок, расписывая былое величие, и блеск, и пышность. А вот о том, что мы с Этелиндой вспоминали как страшный, мучительный сон, не обмолвились ни словом. Поэтому для наших хозяек сквайр, в статусе главного шерифа графства, всегда важно восседал в своем экипаже, запряженном четверкой лошадей; мадам возлежала на диване в собственной гостиной, завернувшись в генуэзский бархат с узором «павлиний глаз» (бархат этот сквайр привез из Италии еще в молодости, когда путешествовал по Европе); а мисс Филлис ехала на бал в доме высокородного лорда и танцевала с принцем крови. Трем почтенным леди никогда не надоедали рассказы о великолепии Мортон-Холла в то далекое время, когда сами они вместе с матушкой терпели благородную бедность, проще говоря – жили впроголодь в своем Нортумберленде. Что до маленькой мисс Корделии, она тихонько сидела на табурете, притулившись к колену тети Аннабеллы и держа ее за руку, и как завороженная слушала наши байки.
Однажды девочка в слезах пришла к нам домой. Что стряслось? Все та же старая песня: тетя Дороти обидела тетю Аннабеллу! Малышка объявила, что убежит в Индию и пожалуется дяде-генералу. Она была вне себя от гнева, горя и отчаяния. И мне подумалось, что пора преподать ей небольшой урок, ведь в ее жизни, как в жизни любого человека, будет еще настоящее горе и надо суметь встретить его достойно. Короче говоря, я решила рассказать ей о самоотверженной любви мисс Филлис к ее непутевому красавцу-племяннику. Мало-помалу я поведала всю печальную историю от начала до конца. По мере моего рассказа доверчивые детские глаза наполнялись слезами, которые незаметно перелились через край и потекли по щекам. Я взяла с нее слово никому не говорить о том, что она узнала от меня, но в этом не было нужды.