Oh wie wohl ist mir am Abend…[87]
Наконец нас призвали подвести лодку к причалу – в доме нас ждали чай и пылающие в очаге дрова. Я предложил руку мисс Хорсман, которая была хромовата, но она вновь обратилась ко мне в своей характерной неприятной манере:
– Может, вы лучше сопроводите мисс Буллок, мистер Гаррисон? Это будет куда уместнее.
Я все же помог мисс Хорсман подняться по ступеням, после чего она повторила свой совет; вспомнив, что мисс Буллок – дочь пригласивших меня людей, я направился к ней; она не отказалась взять меня под руку, но было заметно, что мое предложение ей неприятно.
В очаге пылал огонь, ярко освещая комнату, день догорал, остатки света вливались в широкие окна, украшенные витражами с изображением фамильного герба. Жена фермера накрыла для нас длинный стол, который ломился от яств, над очагом пел огромный черный чайник – огонь пылал, поленья потрескивали, наполняя комнату животворным теплом. Мистер Морган (как я выяснил, он успел уже посетить пациентов по соседству), как всегда, улыбался и потирал руки. Мистер Буллок стоял с фермером у двери в сад – они беседовали о свойствах разных видов навоза, и я отметил, что мистер Буллок прекрасно владеет терминологией и подкован в теории, фермер же превосходит его по части опыта и практической сметки – лично мне было ясно, кому из них можно доверять. Судя по всему, мистеру Буллоку нравилось рассуждать о Либихе[88], зная, что я его слышу; это подчеркивало его солидность и осведомленность. Миссис Буллок пребывала в довольно воинственном настроении. В первый момент я хотел сесть рядом с дочерью викария, а мисс Каролина с не меньшим рвением попыталась сесть по другую сторону от меня – видимо, боялась очередного обморока. Но миссис Буллок призвала меня занять место рядом с ее дочерью. Я решил для себя, что проявил достаточно галантности в отношении девушки, которую мое общество совсем не радует, а скорее раздражает, и сделал вид, что полез под стол достать перчатки мисс Каролины – они куда-то задевались; но это не помогло: когда я вынырнул обратно, меня встретил суровый взгляд красивых глаз миссис Буллок, и она вновь призвала меня к себе:
– Я вам оставила местечко справа от себя, мистер Гаррисон. Джемайма, сиди смирно!
Я занял свой почетный пост и, чтобы скрыть расстройство, принялся разливать кофе, но упустил из виду, что из чашек сперва нужно вылить воду (налитую туда «для прогрева», как пояснила миссис Буллок), а потом добавить туда сахар; после чего сия почтенная дама решительно отказалась от моих услуг и перепоручила меня соседке с другой стороны.
– Похоже, мистер Гаррисон более склонен беседовать с молодой дамой, чем ухаживать за пожилой. – В этих словах не было ничего обидного, но в ее устах они звучали как обвинение. Напротив меня сидела мисс Хорсман и натянуто улыбалась. Мисс Буллок не раскрывала рта и выглядела еще более подавленной, чем прежде. Затем мисс Хорсман и миссис Буллок принялись бомбардировать друг друга тонкими намеками, мне совершенно непонятными, в то время как в конце стола мистер Морган и мистер Буллок вовсю веселили молодежь. Все дружно смеялись над мистером Морганом, который решил самолично заварить чай, при этом Софи и Хелен делали все, чтобы он допустил все мыслимые ошибки. Я подумал: быть удостоенным всяческих почестей – это, конечно, хорошо, но веселиться куда лучше. Вот сижу я на своем почетном месте и слушаю эту воркотню. Наконец пришло время двигаться в обратный путь. Поскольку вечер выдался сырой, удобнее всего оказались места в колясках – все хотели ехать именно там. Софи тут же вызвалась пересесть в двуколку; тревожило ее одно, что Уолтер застудится, ибо из долины поползли белые завитки тумана; однако непоседливый и ласковый малыш напрочь отказывался расставаться с сестрой. Она устроила ему гнездышко у себя на коленях в уголке, накрыв своей шалью – я очень надеялся, что мальчика не продует. Мисс Томкинсон, мистер Буллок и некоторые из младших пошли пешком, меня же как цепью приковали к окну коляски, потому что мисс Каролина умоляла ее не покидать – она, видите ли, боялась разбойников; миссис Буллок, в свою очередь, просила проследить, чтобы кучер не перевернул экипаж на плохой дороге – поскольку тот наверняка выпил лишнего.
Домой я вернулся в сильнейшем раздражении – такого неприятного дня, посвященного удовольствиям, на моей памяти еще не было, и я через силу заставлял себя отвечать на бесконечные вопросы миссис Роуз. Она, впрочем, пришла к выводу, что поездка прошла великолепно – и ей, пожалуй, стоит чуть менее строго соблюдать траурное заточение и время от времени бывать в обществе, о котором я отзываюсь столь лестно. Дражайший мистер Роуз наверняка ничего не имел бы против, а для нее воля мужа и после его смерти – закон, как оно было при жизни. А раз так, она готова поступиться собственными чувствами, дабы не идти наперекор его желанию.
Женщиной она была очень славной и доброй; и не только внимательно следила за тем, чтобы я пользовался всеми мыслимыми удобствами, но и с большой охотой готовила бульоны и другие полезные блюда, которые я часто заказывал под видом лечебного питания для бедных пациентов; я и сам считал, что ей совершенно ни к чему сидеть взаперти из одних лишь соображений этикета – а тут она сама пожелала влиться в небольшое и тихое местное общество. Я, как ты понимаешь, настоятельно рекомендовал ей начать ездить с визитами, а что до мнения покойного мистера Роуза на этот счет, то я с готовностью сам ответил за этого почтенного джентльмена и заверил его вдову, что он очень огорчился бы, узнав о безмерном горе, которому она предается, и наверняка был бы доволен, а вовсе не наоборот, если бы увидел, что она пытается отвлечься от тяжких мыслей, нанося безобидные визиты. Миссис Роуз весьма приободрилась и объявила, что «если я действительно так думаю, она готова пожертвовать собственными склонностями и принять следующее же приглашение».
Глава седьмая
Среди ночи меня разбудили – примчался посланник из дома викария. Маленький Уолтер заболел крупом, а мистера Моргана вызвали к кому-то в деревню. Я поспешно оделся и зашагал по тихой улочке. На втором этаже дома викария горел свет. Оказалось – в детской. Служанка, без малейшего промедления открывшая мне дверь, плакала навзрыд и не смогла поведать ничего внятного, пока я, перескакивая через ступеньку, поднимался наверх к своему любимцу.
Детская оказалась очень просторной. В дальнем конце стояла обыкновенная свеча, поэтому у двери было совсем темно, и няня, похоже, меня не заметила – голос ее звучал очень сердито.
– Мисс Софи, – выговаривала она хозяйке, – я сколько раз вас просила не брать его с собой, он и так хрипел, а вы не послушали. Папе вашему это разобьет сердце, вот только я тут ни при чем.
Софи не стала в ответ изливать свои чувства. Она стояла на коленях рядом с теплой ванночкой, в которой метался, ловя воздух, малыш – на личике у него читался ужас, который я часто замечал у маленьких детей, пораженных внезапной тяжелой болезнью. Они, как мне кажется, способны распознать то незримое и неотвратимое, что влечет боль и муки, от которых не может защитить никакая любовь. Сердце разрывается, когда видишь беспредельный страх на личиках у тех, кто еще слишком юн, чтобы утешиться словами веры или обещаниями священных книг. Уолтер крепко обхватил Софи ручонками за шею, будто она, доселе остававшаяся его райским ангелом, могла спасти его от страшной смертной тени. Да! Именно смертной! Я встал на колени с другой стороны и осмотрел мальчика. Тельцем он был крепок, и это делало особенно бурным течение болезни, одной из самых тяжелых, что поражают детей этого возраста.
– Не дрожи так, Уотти, – умиротворяющим тоном произнесла Софи. – Это мистер Гаррисон, душа моя, помнишь, он дал тебе покататься на своей лошади?
Я чувствовал, что голос ее срывается, хотя она пыталась говорить мягко и спокойно, дабы заглушить страх малыша. Мы вытащили его из ванны, и я пошел за пиявками. Пока меня не было, появился мистер Морган. Детей викария он любил не меньше родного дядюшки, поэтому застыл недвижно, увидев Уолтера, который совсем недавно был таким жизнерадостным и бодрым, а теперь его все дальше относило к незримому пределу – в безмолвный загадочный край; ему предстояло свершить это странствие одному, хотя столько людей любили и ласкали его на земле. Ах, славный малыш! Ненаглядный мальчик!
Мы поставили ему пиявок на горло. Сначала он сопротивлялся, но Софи, благослови Бог ее душу, будто забыв о собственном отчаянии, принялась петь Уолтеру песенки, которые он так любил. Мы все примолкли. Садовник ушел за викарием – но тот находился в двенадцати милях от дома, и мы сомневались, что он поспеет вовремя. Не знаю, оставалась ли у других надежда, но, когда наши с мистером Морганом взгляды встретились, я понял, что у него ее нет, как и у меня. В темном тихом доме раздавалось тиканье больших часов. Уолтер уснул, к белой шейке присосались черные пиявки. А Софи все пела ему колыбельные, так же как пела совсем в других, куда более счастливых, обстоятельствах. Один куплет я запомнил – мне он тогда показался до странности уместным:
Спи, малыш мой родной,
Ангел хранит твой покой,
Агнец пасется, плещет река,
Доля твоя светла и легка.
Спи, малыш мой родной.
На глазах у мистера Моргана выступили слезы. Вряд ли ему или мне удалось бы в тот час найти нужные слова, а отважная девушка все пела, тихо, но внятно. Потом наконец умолкла и подняла глаза:
– Ведь ему лучше, мистер Морган?
– Нет, душенька. Он… кхм. – Сказать сразу всю правду он не мог. – Душа моя! Скоро ему станет лучше. Думайте про свою мамочку, милая мисс Софи. Какой благодатью будет для нее то, что один из ее детишек окажется там же, где и она, в безопасности.