Софи и тут не заплакала. Склонилась над милым личиком, запечатлела на нем долгий нежный поцелуй.
– Я схожу за Хелен и Лиззи. Им будет больно, если они никогда его больше не увидят. – Она поднялась и вышла. Бедняжки примчались прямо в ночных халатиках, глаза расширены от изумления, обе бледны от ужаса – в комнату они вошли крадучись, будто боясь потревожить больного. Софи приласкала их, утешила. Все закончилось очень быстро.
Мистер Морган рыдал как дитя. Тем не менее он счел необходимым передо мной извиниться, что вызвало у меня глубочайшее уважение.
– Я несколько утомился от вчерашних трудов, сэр. Ночь-другую не привелось толком поспать, нервы расходились. В былые времена я был таким же сильным и мужественным, как и любой другой в вашем возрасте, и не стал бы проливать слезы.
К нам подошла Софи:
– Мистер Морган! Мне очень жаль папу. Как лучше ему сказать? – Ради отца она пыталась обороть собственное горе. Мистер Морган предложил остаться до его возвращения – похоже, Софи была ему за это очень признательна. Мне же, недавнему знакомцу, почти чужаку, находиться в их доме было неуместно. На улице по-прежнему стояла тишина, и казалось, все замерло без движения – еще не было и четырех утра. Лишь отлетела безгрешная душа.
После я не раз наблюдал и узнавал от других, что викарий и его дочь прежде всего озабочены тем, чтобы утешить друг друга. Чужое горе было им важнее собственного. Мы видели, как они вдвоем ходят гулять за город; слышали про них в домах у бедняков. Но мне встретиться с ними вновь довелось далеко не сразу. Однако при встрече я почувствовал – по неприметным особенностям их со мной обращения, – что я стал одним из тех людей, с кем нас сближает смерть.
Все это произошло в течение единственного дня в старинном поместье. Видимо, я стал последним, кто доставил маленькому человечку несказанное удовольствие. Бедняжка Уолтер! Жаль, что я ничем больше не смог украсить его короткую жизнь!
Глава восьмая
На некоторое время визиты прекратились – из уважения к горю викария. И это давало миссис Роуз возможность чуть легче переносить страдания, связанные с необходимостью соблюдать траур.
Однако на Рождество мисс Томкинсон разослала приглашения. Мисс Каролина несколько раз извинилась передо мною за то, что они ничего не устраивали раньше, ибо, по ее словам, повседневные заботы не позволяют им заниматься reunions[89], кроме как на праздниках. И действительно, только начались рождественские каникулы, как мы получили учтиво составленную записочку:
Мисс и мисс Томкинсон просят миссис Роуз и мистера Гаррисона пожаловать к ним на чай вечером в понедельник, 23-го числа. Чай будет подан в пять часов.
Миссис Роуз немедленно приободрилась, как боевая лошадь при звуках трубы. А то она уж было уверилась, что светское общество Данкомба отказалось от мысли посылать ей приглашения, причем в тот самый момент, когда она приняла решение смягчить траур и начать эти приглашения принимать – в строгом соответствии с пожеланиями покойного мистера Роуза.
Сколько обрывков белой ленты валялось теперь по коврам, делая их неопрятными! А однажды, как на беду, одну посылочку ошибкой вручили мне. Я не взглянул на имя получателя, так как не сомневался, что это белена, которую я заказывал из Лондона; вскрыл пакет и обнаружил внутри листок бумаги с надписью крупными буквами: «Больше никаких седых волос». Я тут же сложил листок, запечатал посылку и передал миссис Роуз; впрочем, несколько позже, не удержавшись, полюбопытствовал у нее, не порекомендует ли она мне средства от седины – добавив, что, на мой взгляд, лучше начать с ней борьбу заблаговременно. Похоже, после этого она все же приметила, что посылка была запечатана повторно, – до меня дошли слухи, что она плакала и сетовала на то, что после смерти мистера Роуза в мире не осталось никого, кто бы ее пожалел, и что она ждет не дождется счастливого часа, когда присоединится к супругу в лучшем мире. Но приема у мисс Томкинсон, как я заметил, миссис Роуз тоже ждет не дождется: уж очень много она про него говорила.
В доме у мисс Томкинсон сняли чехлы со стульев и диванов; в центр стола водрузили массивную вазу с искусственными цветами – мисс Каролина поведала мне, что это ее рук дело, поскольку она просто обожает все красивое и художественное. Мисс Томкинсон, прямая, как гренадер, стояла в дверях, встречая друзей и сердечно пожимая им руку со словами, как рада она их видеть. Это было правдой.
Мы допили чай, и мисс Каролина принесла «карты для бесед», квадраты картона, разделенные на две стопки: на одних были написаны философические или сентиментальные вопросы, на других – столь же философические и сентиментальные ответы; а поскольку любой ответ подходил к любому вопросу, они, как ты догадываешься, представляли собой образец безликости и пошлости. Мисс Каролина, к примеру, спросила меня:
«Известно ли вам, что самые близкие люди думают про вас в настоящий момент?»
Ответ выпал такой:
«Да как вы могли подумать, что я открою эту тайну в подобном обществе!»
И тут вошла служанка и доложила, что прибыл джентльмен, мой знакомый, и желает поговорить со мной внизу, в прихожей.
– Ах, Марта, позовите его наверх, немедленно позовите! – гостеприимно предложила мисс Томкинсон.
– Мы рады другу нашего друга, – многозначительно произнесла мисс Каролина.
Но я вскочил, решив, что ко мне пришли по делу; но со всех сторон меня обступали столики на паучьих ножках, и сразу вырваться не получилось; я не успел еще и шага ступить, а Марта уже ввела в залу Джека Маршланда, который направлялся домой, чтобы провести там парочку дней во время рождественских праздников.
Он вошел, излучая жизнерадостность, поклонился мисс Томкинсон, объяснил, что оказался неподалеку и решил остановиться у меня на ночь и что моя служанка направила его сюда.
В небольшой комнате, где остальные не говорили, а ворковали, его голос, как всегда громкий, был подобен реву Стентора[90]. Маршланд не умел начинать фразу тихо и включал «форте» с самого начала. В первый момент, услышав эти мужественные рулады, я будто перенесся во дни своей юности; я испытал гордость за своего друга, когда он поблагодарил мисс Томкинсон за ее доброту и приглашение присоединиться к гостям. Мало-помалу ему удалось добраться до меня; полагаю, он решил, что говорит едва ли не шепотом – чтобы слышал его только я, хотя на деле слышали все присутствовавшие:
– Фрэнк, дружище, когда у этой славной пожилой дамы подают ужин? Я черт знает как проголодался.
Ужин! Но мы всего час как выпили чаю. Впрочем, не успел Джек договорить, как вошла Марта с подносиком, на котором стояла одинокая чашечка кофе и лежали три кусочка тонко нарезанного хлеба с маслом. Отчаяние моего друга и его явственная покорность безжалостной Судьбе так меня развеселили, что я подумал: нужно поближе познакомить его с той жизнью, которую я вынужден здесь вести, а потому я отказался от мысли увести его домой немедленно, предвкушая, как мы будем с ним дружно хохотать в конце вечера. Рок жестоко покарал меня за мою самонадеянность.
– Продолжим игру? – осведомилась мисс Каролина, по-прежнему державшая в руке карты.
Последовали новые вопросы и ответы, не содержавшие почти никакой информации.
– Да, Фрэнк, в этой игре ставки, гляжу, невысоки, – заметил Джек, внимательно за нами следивший. – Тут не проиграешь десять фунтов в один присест, как, бывало, мы проигрывали у Шорта. Это, что называется, игра ради самой игры.
Мисс Каролина раздосадованно потупилась. Но Джек не обратил на это внимания. Он думал о тех днях, когда мы развлекались в «Русалке». Потом он внезапно спросил:
– А где ты, Фрэнк, был в этот день год назад?
– Не помню! – ответствовал я.
– Тогда я тебе скажу. Нынче двадцать третье число – тебя в этот день арестовали за то, что ты сбил с ног какого-то типа на Лонг-Акр, – и мне пришлось брать тебя на поруки, чтобы ты не остался в кутузке на Рождество. Сегодня обстановка, право же, куда приятнее.
Джек не рассчитывал, что кто-то, кроме меня, услышит его слова, но ничуть не смутился, когда мисс Томкинсон уточнила, явно опешив:
– Мистера Гаррисона арестовали, сэр?
– Совершенно верно, мадам! Но для него, понимаете, оказаться за решеткой было делом настолько обычным, что он даже не помнит даты каждого своего заточения.
Джек расхохотался, и меня подмывало последовать его примеру, но тут я увидел, какое впечатление произвели его слова. Собственно, история была очень незатейливая, и все можно было с легкостью объяснить. Я страшно рассердился, увидев, как какой-то здоровяк из чистого озорства выхватил костыль у калеки, и стукнул этого типа сильнее, чем рассчитывал, тот рухнул на землю и заорал: «Полиция!» – и мне пришлось оправдываться перед магистратом, чтобы меня отпустили. Но в тот вечер я не счел нужным ничего пояснять. Чем я занимался год назад, их решительно не касалось, – и все равно Джек мог бы попридержать язык. Да куда там! Джек мне впоследствии объяснил, что хотел показать пожилым дамам, как устроена настоящая жизнь; ради этого он вспомнил все наши совместные проделки до единой, говорил, смеялся, хохотал до упаду. Я пытался завести беседу с мисс Каролиной, с миссис Мантон – с кем угодно; но героем вечера стал Джек, все слушали только его.
– Вы хотите сказать, что, с тех пор как он сюда приехал, он никому не посылает писем-розыгрышей? Какой паинька. Похоже, исправился. А раньше ему в этом не было равных. И что это были за сочинения! Помнишь послание к миссис Уолбрук, а, Фрэнк? Просто ужас какой-то! (Негодник хохотал без удержу.) Ну не бойся, я не буду про это рассказывать. Не розыгрыш, а жуть какая-то! (Вновь разражается хохотом.)
– Ну уж нет, расскажи! – воззвал я к нему, потому что на деле все было вовсе не так ужасно, как можно было заключить из его слов.