Я прикинулся глухим и решил, что являться сюда подобным образом больше не следует.
Зато с мисс Буллок у нас сложились вполне приятельские отношения. Мы поняли, что испытываем друг к другу взаимную неприязнь, и остались удовлетворены этим открытием. Если люди чего-то да стоят, подобные чувства могут служить отличной основой для дружбы. Все хорошие качества раскрываются медленно и естественно, становясь приятным сюрпризом. Я обнаружил, что мисс Буллок рассудительна и даже любезна – когда мачеха не пытается выставлять ее напоказ. А вот после того как миссис Буллок принималась навязчиво расхваливать ее добродетели, она становилась угрюмой и мрачной. Я не припомню ни у кого такой черной ярости, в какую впала она, войдя без предупреждения в комнату, где миссис Буллок рассказывала мне, сколько раз ее падчерица получала предложения руки и сердца.
Получив наследство, я смог позволить себе некоторые траты. Обыскал всю округу и на день Святого Валентина отправил Софи изумительный букет камелий. Сопроводить его хоть строчкой я не решился, сожалел лишь о том, что цветы не умеют говорить и не поведают ей о моей любви.
В тот день меня вызвали к мисс Тиррел. Мисс Каролина жеманилась и манерничала сильнее обычного и постоянно вспоминала, какой нынче день.
– Как вы полагаете, мистер Гаррисон, насколько искренними можно считать мелкие любезности, которыми люди обмениваются в этот день? – осведомилась она томно.
Я подумал про свои камелии, про то, как вместе с ними отправил и свое сердце в руки Софи, и сказал, что этот день – самое подходящее время иносказательно выразить чувства, о которых не решаешься говорить вслух.
Потом я вспомнил: когда мисс Тиррел вышла, мисс Каролина довольно неестественно прочитала романтический стишок. Я тогда не обратил на это внимания: все мои мысли были заняты Софи.
В тот самый день Джон Брункер, садовник, ухаживавший за нашими небольшими садиками, упал и сильно повредил запястье (медицинские подробности я описывать не буду, тебе, как инженеру, это неинтересно; но, если в тебе вдруг проснется любопытство, они изложены в «Ланцете» за август этого года). Мы все любили Джона, и его травму весь город воспринял как несчастье. Да и за садиками кому-то надо было следить. Мы с мистером Морганом тут же отправились к пострадавшему. Случай действительно был тяжелый, его жена и дети горестно плакали. Сам он страшно переживал, что не может работать. Умолял нас сделать так, чтобы рука зажила поскорее: сидеть без дела ему не по карману, нужно кормить шестерых детей. В лицо ему мы ничего не сказали, но оба пришли к выводу, что придется прибегнуть к ампутации, а рука была правая. Обсуждение начали, уже выйдя из его дома. Мистер Морган считал, что ампутация неизбежна. После ужина я пошел еще раз осмотреть беднягу. У него был жар, и он страшно нервничал. Подметил утром выражение лица мистера Моргана и догадался о направлении наших мыслей. Попросил жену выйти и заговорил со мной наедине:
– Ежели такое возможно, сэр, мне б лучше сразу умереть, чем отнимать руку, я тогда буду семье в тягость. Смерти я не боюсь, а вот чего не вынесу – так это остаться на всю жизнь калекой и есть хлеб, который не зарабатываю.
В глазах у него заблестели слезы. Я, в отличие от мистера Моргана, с самого начала сомневался в необходимости ампутации. Знал, что для таких случаев существует новый метод лечения. В наши времена в хирургии уже не было принято поступать столь решительно и безжалостно, поэтому я немного обнадежил беднягу.
Днем мне повстречался мистер Буллок.
– Так вам завтра, говорят, предстоит ампутация. Бедный Джон Брункер! Сколько я ему говорил, чтобы аккуратнее лазал по стремянкам. Мистер Морган очень взволнован из-за этого. Попросил меня поприсутствовать – посмотреть, как грамотно выпускник Гая проводит операции; он уверен, что вы прекрасно справитесь. Ну уж нет! Благодарствуйте, такие зрелища не по мне.
От одной этой мысли румянец на щеках мистера Буллока несколько поблек.
– Занятное дело! У медиков на это свои особые взгляды. Возьмите хоть мистера Моргана: он вами гордится, как собственным сыном, и прямо руки потирает при мысли, как вы увенчаете себя славой! Намедни он признался мне, что сам слишком впечатлителен для хорошего хирурга, поэтому-то всегда и приглашал Уайта из Честертона. Теперь же мы можем тут ломать себе любые кости, вы ведь всегда под рукой.
Я сказал мистеру Буллоку, что, по моему мнению, ампутации можно избежать, но тот так увлекся мыслью об операции, что не стал меня слушать. И весь город тоже только об этом и думал. В этом очарование маленьких городков – любое событие сразу же занимает все умы. Даже мисс Хорсман остановила меня на улице и с интересом осведомилась о Джоне Брункере, правда мое желание сохранить ему руку не вызвало у нее никакого сочувствия.
– О жене и детях мы как-нибудь позаботимся. А вы подумайте, какая вам представляется возможность отличиться, мистер Гаррисон!
Это было вполне в ее духе. Все ее предложения определялись злокозненностью и эгоизмом.
Мистер Морган выслушал план лечения, с помощью которого руку, как я полагал, можно будет спасти.
– Я с вами не согласен, мистер Гаррисон, – заявил он. – Сожалею, но не согласен in toto[93]. В данном случае душевная доброта заставляет вас обманываться. В необходимости ампутации нет никаких сомнений, причем, как мне представляется, провести ее нужно не позднее завтрашнего утра. Я взял бы на себя смелость поручить это вам, сэр, сам же с радостью готов ассистировать. В былые времена я выступил бы в роли хирурга, но в последнее время у меня немного дрожит рука.
Я стал приводить ему свои доводы, но он стоял на своем. Собственно, он уже успел так всем расхвалить мои хирургические способности, что теперь ему было обидно, что я упущу возможность продемонстрировать свои умения. А то, что для спасения руки умений понадобится еще больше, он не подумал – да и мне это тогда не пришло в голову. Меня рассердила его старомодная недальновидность – так мне это тогда представлялось, – и я только укрепился в решении поступить по-своему. Расстались мы весьма прохладно, я тут же отправился к Джону Брункеру и сказал, что, возможно, смогу спасти ему руку, если он откажется от ампутации. Прежде чем идти к нему, я попытался взвесить все как можно более трезво, четко сознавая, что есть риск столбняка, тем не менее я пришел к выводу, что мой метод лечения все же подходит лучше других.
Брункер оказался человеком разумным. Я признался ему, что мы с мистером Морганом не сошлись во мнениях. Сказал, что отказ от ампутации сопряжен с определенными рисками, но я попытаюсь их предотвратить и уверен, что смогу спасти ему руку.
– Да благословит вас Господь, – произнес он благоговейно.
Я склонил голову. Я не большой любитель рассуждать о том, что, по моему убеждению, результаты лечения действительно во многом зависят от Господней милости, но слова Джона меня порадовали – в них проявились спокойствие и доверчивость; в тот миг я почти уверился, что надежды мои оправдаются.
Мы сошлись на том, что он изложит мистеру Моргану причины своего отказа от ампутации и добавит, что полагается на мое мнение. Я же для себя решил, что перечитаю все книги, где упомянуты подобные случаи, и постараюсь убедить мистера Моргана в мудрости моего решения. К сожалению, как я выяснил впоследствии, еще до того, как вечером мы встретились у него в доме, он увиделся с мисс Хорсман и она прозрачными намеками дала ему понять, что проводить операцию я отказался, безусловно, по очень веской причине. Она слышала, что лондонские студенты-медики отличаются безалаберностью и не слишком часто появляются в лечебницах. Возможно, она и ошибается, но, может, оно и к лучшему, что бедному Джону Брункеру не станет отрезать руку этот… Ведь после неудачных операций иногда случается некроз, верно? То есть Джону все равно умирать, вопрос – какой смертью!
Мистера Моргана это сильно задело. Возможно, в тот раз я недостаточно уважительно с ним говорил – а я действительно очень волновался. Наше взаимное раздражение только нарастало, хотя он, нужно отдать ему должное, оставался неизменно любезным, полагая, что тем самым не дает воли досаде и разочарованию. Чему он дал волю – так это своей тревоге касательно бедолаги Джона. Домой я отправился измученный и обескураженный. Составил для Джона нужные лекарства, отнес ему, пообещал вернуться рано утром (предпочел бы остаться, но знал, что от этого он будет тревожиться лишь сильнее), пошел к себе и решил просидеть всю ночь за чтением описаний схожих случаев.
Миссис Роуз постучала мне в дверь.
– Войдите! – откликнулся я.
Она, мол, заметила, что меня весь день мучает какая-то мысль, и вот не в состоянии лечь в постель, не спросив, может ли она мне чем-то помочь. Я волей-неволей открыл этой славной и доброй женщине часть правды. Она выслушала сочувственно, я же с теплотой пожал ей руку, решив, что хоть ум у нее и недалекий, но благодаря доброму сердцу она стоит десятка бездушных, нахальных проныр вроде мисс Хорсман.
Я отправился к Джону на заре и за дверью коротко переговорил с его женой. Она, похоже, предпочла бы, чтобы лечением занимался мистер Морган, однако более чем разумно изложила, как именно ее муж провел ночь. Мой осмотр только подтвердил ее слова.
В середине дня мы пришли вдвоем с мистером Морганом, и Джон сказал именно то, о чем мы договорились накануне; я же открыто заявил мистеру Моргану, что от ампутации Джон отказывается по моему совету. Мистер Морган не сказал мне ни слова, пока мы не вышли на улицу, и потом произнес:
– Так вот, сэр, с этого момента за пациента полностью отвечаете вы. Помните лишь, что у бедняги жена и шестеро детей. А если вам вдруг потребуется мое мнение, напоминаю, что мистер Уайт может приехать, как уже приезжал раньше, и провести операцию.
Вот оно как! Мистер Морган посчитал, что я отказался от операции, решив, что не справлюсь. Я был глубоко оскорблен.